Эмпатия: угроза или фундамент цивилизации? Британский экономист, профессор и общественный мыслитель Ричард Мерфи выступил с критикой Илона Маска, заявив, что
Авторы: Г. Жусипбек, Ж. Нагаева Сложность создания современной национальной идентичности в Казахстане глубоко связана с вопросом, кого считать представителем нации:
- Авторы: Алтынай Бактыбек, Жанар Нагаева Критическая педагогика представляет собой одно из направлений в философии образования, основателем которой является бразильский
* Галым Жусипбек Шведские ученые, супружеская чета Альва и Гуннар Мюрдаль, разработали концепцию и благодаря своей социальной и политической активности,
* Галым Жусипбек Государство всеобщего благосостояния категоризируется по-разному, например, согласно одной из самых распространенных существует американская, британская, шведская, немецкая, в
И Авторы: Г.Жусипбек, А.Ермеков, Ж.Нагаева нклюзивное общество и факторы формирования Инклюзивность институтов определяет “успешность” развития стран в средне- и
Авторы: Г.Жусипбек, Ж.Нагаева Концептуализация понятия инклюзивное развитие и создание инклюзивных институтов является на данный момент одним из особо актуальных
Авторы: Г.Жусипбек Инклюзивное общество создается инклюзивными институтами, которые в свою очередь делятся на формальные и неформальныме, где последние представляют собой
Ғалым Жүсіпбек Плюралистік бірегейлік пен мәдениет, әр кімнің өзінің төл мәдениетіне деген құрметті және айналадағы мәдени әр-алуандылық пен көп-түрлілікті тек
Ғалым Жүсіпбек Қазіргі замандағы ең күрделі мәселелердің бірі - әр алуандықты қауіп деп санайтын «біртекті қоғам» құру мақсатындағы “эксклюзивті” (өзгелерді
Доклад подготовлен в рамках конференции "РЕГИОНАЛИЗАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ" 18-19 Октября 2018г. г.Астана Галым Жусипбек (независимый исследователь) Развитие инклюзивных (построенных и
Авторы: Жанар Нагаева, Галым Жусипбек (Алматы). В последнее время в Казахстане стало больше предприниматься экологических инициатив: организовываются и проводятся эко-субботники,
Эмпатия: өркениеттің негізі ме, әлде оның құлдырау қаупі ме?
Эмпатия: қауіппе, әлдеөркениеттіңнегізіме?
Британдық экономист, профессор және қоғам қайраткері Ричард Мерфи Илон Маскты сынға алып, оның батыс өркениетіне қауіп төндіретінін айтты. Маск өз подкасттарының бірінде эмпатияны қауіп ретінде сипаттады. Бұл пікір неге алаңдаушылық тудырады? Талдап көрейік.
Мақаланыңнегізі
Бұл материал Ричард Мерфидің YouTube-арнасында жарияланған “Elon Musk says empathy is threatening civilisation. He’s wrong. He is that threat” атты видеосына негізделген.
Эмпатиядегенімізне?
Эмпатия – өзіңді басқа адамның орнына қойып, оның сезімдерін, қорқыныштарын, үміттері мен қуанышын түсіну қабілеті. Бұл – адамдарды түсініп, оларға жанашырлық таныту. Осы қасиет біздің мінез-құлқымызға әсер етіп, өркениетті қоғамның негізін қалайды.
Неолибералдыэкономикажәненемқұрайдылық
Илон Маск неолибералды экономиканы ұстанады. Бұл көзқарас бойынша адамдар тек өздерінің әл-ауқатын ойлап, айналасындағылардың мүдделерін елемеуі керек. Бұл философияның басты мақсаты – жеке пайда табу, ал қоғамға тигізетін салдары маңызды емес.
Артықшылықтарменқанау
Ричард Мерфидің айтуынша, Маск апартеид кезінде өскен (ОАР, Оңтүстік Африка Республикасы), сол кезде халықтың көп бөлігі қанауға ұшырады. Осы орта оны өзгелерге жанашырлық таныта алмайтын тұлға ретінде қалыптастырды. Профессордың пікірінше, бұл Масктың қазіргі іс-әрекеттерінен айқын көрінеді.
Қамқорлық–қоғамныңнегізі
Көптеген адамдар қамқорлықтың маңызын түсінеді. Біз достарымыз ауырып қалса, көмектесеміз, қайырымдылыққа атсалысамыз, әлсіз топтарға қолдау көрсетеміз. Мұның бәрі – эмпатияның көріністері. Біз өмірде түрлі қиындықтар болуы мүмкін екенін түсініп, әр адамға қолжетімді қолдау жүйелерін құрамыз.
Қамқорлықфилософиясыvs. немқұрайдылықфилософиясы
Мерфи өз философиясын Масктың философиясымен салыстырады. Ол қоғам әрбір адамға қамқор болуы керек десе, Маск жанашырлық пен қолдаусыз өмір сүретін әлемді қалайды.
Өркениеттарихы: эмпатияныңбастауы
Археологтар өркениеттің ең алғашқы белгілерінің бірі ретінде сынған сүйегі бітіп, қайта қалпына келген ежелгі адамның қаңқасын тапқан. Бұл мыңдаған жыл бұрын адамдар бір-біріне көмек көрсеткенін дәлелдейді. Дәл осы сәттен бастап өркениет қалыптасты – адам басқа біреудің орнында өзін елестетіп, оған қол ұшын соза білген кезде.
Қамқорлықсызқоғамныңқаупі
Маск эмпатияның маңызын жоққа шығарғысы келеді. Ол адамдар бір-біріне жанашырлық танытпайтын басқару жүйесін ұсынады. Бірақ мұндай қоғам антиутопияға айналады. Азаматтарына қамқорлық жасамайтын үкімет, адамдарға немқұрайды қарайтын өркениет, өзгелердің жағдайына бей-жай қарайтын көшбасшылар – бұл үлкен қауіп.
Таңдауөзқолымызда
Біз немқұрайдылық философиясын қабылдаймыз ба, әлде қамқорлық пен эмпатияға негізделген қоғам құрамыз ба? Егер екінші жолды таңдайтын болсақ, көзқарасымызды өзгертіп, адамдарға деген қарым-қатынасымызды қайта қарауымыз қажет. Себебі дәл эмпатия бізді өркениетті етеді.
Дереккөз: Ричард Мерфи, экономика профессоры және қоғам қайраткері. Бейне:Elon Musk says empathy is threatening civilisation. He’s wrong. He is that threat.
Британский экономист, профессор и общественный мыслитель Ричард Мерфи выступил с критикой Илона Маска, заявив, что предприниматель представляет угрозу западной цивилизации. В одном из своих подкастов Маск заявил, что эмпатия является угрозой. Давайте разберемся, почему это утверждение вызывает опасения.
Эмпатия — это способность поставить себя на место другого человека, понять его чувства, страхи, надежды и радости. Это умение понимать других людей и проявлять к ним заботу. Именно это качество влияет на наше поведение и формирует основу цивилизованного общества.
Неолиберальная экономика и равнодушие
Илон Маск следует принципам неолиберальной экономики, которая утверждает, что люди должны заботиться исключительно о собственном благополучии, игнорируя интересы окружающих. Согласно этой философии, главная цель — максимизация личной выгоды без учета последствий для общества.
Привилегии и эксплуатация
Ричард Мерфи подчеркивает, что Маск вырос в ЮАР в условиях апартеида, когда большинство населения подвергалось эксплуатации. По его мнению, этот опыт сформировал предпринимателя как человека, неспособного к заботе о других. Эта неспособность, как считает профессор, проявляется в его нынешних действиях и подходе к бизнесу.
Забота как основа общества
Большинство людей понимают ценность заботы. Мы помогаем друзьям, если они болеют, участвуем в благотворительных инициативах, поддерживаем уязвимые слои населения. Это проявления эмпатии, без которой невозможно цивилизованное общество. Мы осознаем, что никто не застрахован от жизненных трудностей, и потому создаем системы поддержки, доступные каждому.
Политическая философия заботы vs. философия безразличия
Мерфи противопоставляет свою философию философии Маска. Он утверждает, что общество должно строиться на заботе о каждом человеке, тогда как Маск хочет видеть мир, где люди живут без сочувствия и поддержки.
История цивилизации: эмпатия как ее начало
Один из древнейших признаков цивилизации, обнаруженных археологами, — окаменевший скелет с переломанной костью, которая была вправлена и зажила. Это свидетельствует о том, что тысячи лет назад люди заботились друг о друге. Именно тогда началась цивилизация — когда человек мог представить себя на месте другого и оказать ему помощь.
Опасность безразличного общества
Маск хочет отрицать важность эмпатии. Он предлагает систему управления, в которой забота о ближнем не имеет значения. Но общество, в котором люди не проявляют сочувствия, превращается в антиутопию. Правительство, которое не заботится, цивилизация, которая безразлична к людям, лидеры, которым «все равно» — это угроза, о которой стоит задуматься.
Выбор за нами
Мы стоим перед выбором: поддерживать философию равнодушия или строить общество, основанное на заботе и эмпатии. Если мы выбираем второе, то должны пересмотреть свои взгляды и отношение к людям. Ведь именно эмпатия делает нас цивилизованными.
Жалпыға ортақ адами қадір-қасиет, демократия мен деколониал/бейтотар түсінік арасындағы байланыс
Автор: Ғалым Жүсіпбек
Қазіргі заманда ең көп айтылатын, сонымен қоса ең жиі қате пайымдаулар жасалатын ұғымдардың қатарында адам құқықтары мен демократия бар. Осы екі ұғым бір-біріне өте жақын, тіпті демократия іргелі адам құқықтарының бірі болып саналады және дамыған Батыс елдерінде адам құқықтары мен демократия синоним тәріздес болып кеткен. Алайда, ол елдерде де адам құқықтары мен демократияға қатысты мәселелер жоқ емес, тіпті кейбіреулері, нәсілшілдік, мигрантофобия сияқтылары белең алып келеді. Ал дамушы яғни демократикалық институциялар/құрылымдар тұрақты емес елдерде тұратын бір талай азамат бұл екі ұғым тұралы қате пайымдауларға ие. Тіпті адам құқықтары мен демократияны тұрақсыздық, заңсыздық және моральдің жоюлуымен байланыстыралады.
Адам құқықтары мен демократияны байланыстаратын және адами іргетасқа қоятын, бірақ көп айтылмайтын құндылық бар, ол — “жалпыға ортақ/әмбебап адами қадір-қасиет”. Жалпыға ортақ адами қадір-қасиет ұғымы заманымызда бірте-бірте шынайы (яғни популист емес) демократияның ірге тасы ретінде де қабыладанып келе жатыр.
Заманауи адам құқықтары философиясы бойынша, адами қадір-касиеттің деңгейлері немесе дәрежелері болмайды. Шыққан текке, жынысқа, жасқа, дінге, әлеуметтік топқа, отбасылық жағдайға, денсаулық жағдайына, азаматтығына байланыссыз ол барлық адамдарда бірдей. Әр адам — адам баласы болғаны үшін ғана туа-бітті құндылыққа ие және осы туа-бітті құндылықты өзгелер мойындап, құрметтеу керек.
Адам құқықтары мен жалпыға ортақ адами қадір-қасиет ұғымдары бір бүтіннің екі жартысындай. Адам құқықтары ұғымы әмбебап болмаса болмайды, адам құқықтары жалпыға ортақ болмаса мағынасы жоғалады! Адам болып жаратылуымыз адам құқықтарының негізі, адамның туа біткен қадір-қасиетін құрметтеу — заманауи адам құқықтары тұжырымдамасының құндылық негізі.
Адам құқықтары тұжырымдамасы — біздің күнделікті өмірімізге қатысты, ол абстракциялық/қияли, немесе қайсы бір азшылықтарға ғана қатысты, немесе Батыстан келген, “өзгеге тән, бізге жат” ұғым емес. Яғни, адам құқықтарының заманауи тұжырымдамасы құрылымдық табиғатқа ие, қайсы бір өркениет немесе мәдениеттің туындысы ретінде қарастырылмау қажет. Адам құқықтарының заманауи анықтамалары көбінесе Батыс мемлекеттерінде пайда болғанымен (бұл да даулы, әсіресе деколониал зерттеулер тұрғысынан), адам құқықтары адами қадір-қасиетке мемлекеттен, нарықтық экономикадан және басқа тұлғалардан төнетін түрлі қауіптерге төтеп беру үшін бар.
Адам құқықтарының әмбебатығы идеясы, қоғамның дамуына байланысты пайда болған құбылыс. Яғни, әмбебап адам құқығы құндылықтары түсінігі — бізге жат, импортталған деп айтуға ғылыми негіз де жоқ, бұл адам ақылына да қайшы. Ол – әр түрлі мәдениеттердің ғасырлар бойы жасаған ізденістерінің нәтижесінде, сұранысына жауап ретінде қалыптасқан 21 ғасырдың атауы. Басқаша айтсақ, адам құқықтарының жалпыға ортақтығы ұғымы — құқықтық, саяси, экономикалық, әлеуметтік, білім беру жүйелерін қалыптастыра бастауы — адамзаттың идеялар, тұжырымдамалар тұрғысынан дамуының өте маңызды кезеңі болып табылады. Бұны техникалық ғылымдар саласында IT технологиялармен, ғаламтордың пайда болуымен де салыстыра аламыз.
Заманауи адам құқықтары тұжырымдамасы алғашқыда утопия болса да, белсенді азаматтардыңарқасында жүзеге аса алатын орасан зор әлеуметтік, мәдени және өркениеттік идеалға айналды. Адам құқықтары талаптары — еркіндіктер мен құқықтарды және жаупкершіліктерді күшейтетін қоғамдық өзгерістірге апарады. Адам құқықтарын білу арқасында біз тұлға ретінде дамиміз және қоғам өзгереді, адами қадір-қасиетке сай өмір сүре алатын орта жаратылады.
21-нші ғасырда, “мемлекет пен қоғам қандай болу керек?” деген сұрақтың жауабы — жалпыға ортақ адами қадірді қабылдап қорғау керек. Адам құқықтары мен “мемлекеттің қуаттылығы мен қоғамның тұрақтылы арасында тікелей байланыс бар. “Жалпыға ортақ адами қадір-қасиет” құрметтелетін мемлекет пен қоғам — ең мықты және тұрақты, зорлық зомблықтан да алыс. Қазақстан үшін маңызды мәселелердің бірі, әлеуметтік құқықтардың жеткілікті деңгейде дамымауы мен қорғалмауы. Алайда, әлеуметтік құқықтар — жалпыға ортақ адами қадір-қасиетті қабылдаудың ең үлкен көріністердің бірі. Зейнеттегі адамдар, декреттегі әйелдер, мүмкіндігі шектеулі азаматтар, олардың адами қадірін осы әлеуметтік құқықтар қорғайды. Мардымсыз жалақы деңгейі адами қасиетті аяқ асты ететін фактор.
Адам құқықтары саласында эмпатия негізгі идея мен құндылықтың бірі. Эмпатия арқылы “жалпыға ортақ адами қадір-қасиетті” түсіне аламыз, бұған ақылдың күші жетпейді. Заманымызда евроцентристік материалист/позитивист түсініктің ғылымда, әсіресе саяси теория мен адам құқықтары философиясында басым болуы, адам құқықтарының әмбебаптығын түсіндіруде үлкен мәселе туғызып отыр. Себебі, евроцентристік материализм/позитивизм ақыл мен сезімді, соның ішінде эмпатия да бар, бір біріне қарсы қояды. Адам құқықтарының жалпыға ортақтығын, евроцентристік материалист түсініктің суықтау қарайтын адами сезімдермен, әсіресе эмпатия арқылы білуге болады, м/ы, мүмкіндігі шектеулі азаматтардың адам құқықтарын, гендерлік теңдікті, бала құқықтарын эмпатия арқылы түсіну маңызды.
Эмпатия — деколониал/ бейотар/отарсыздану түсінігінде де негізгі ұғымдардың бірі, себебі отарлау мен отарлану эмпатия мен өз-өзіне деген эмпатияны бірте бірте жояды. Бұл жағдайдан шығу да эмпатияны қайта жаңғырту арқылы болады. Жалпы, адам құқықтарының әмбебатығы мен деколониял/бейотар түсінік арасында тығыз байланыс. Деколониал бағыттың ең үлкен мақсаттарының бірі отарланған елдер азаматтарына тапталған адами қадір қасиетті қайтып беру болатын. Заманауи деколониал ойшылдар бұл идеяны ары қарай дамытты. Заманымызда шынайы отарсыздану — отарланған елдер қоғамдары мен мәдениеттерінде жалпыға ортақ адами қадір қасиетті құрметтеуді негізгі идеяға айналдыру, бұны тұғыр қылу. Бұл болса заманауи адам құқықтарының айтып тұрғаны.
Деколониал, бейотар/отарсыздану түсінігіде басқа да негізгі ұғымдардың бірі — кімдік, мәдениет, тіпті дін сияқты әлеуметтік құбылыстардың динамикалық, яғни статикалық және монолит емес/ қатып қалған емес, гетероген екенін қабылдау. Өзгермитін, қатып қалған кімдік (identity) бар деген түсінік — отаршылдық (coloniality/колониальность) түсінігі. Яғни мәдениет туралы ғылымға қайшы келетін, затында отаршылдық түсінігі — мәдениеттің «монолит»/ «біртектес» құбылыс екенін қабылдайды. Отарлану кезеңін басынан кешірген халықтар әр түрлі постколониал және отаршылдық (coloniality) жағдайларына ұшырап жатады. “өзгермейтін кімдік (идентичность)” бар, “біздің мәдениет, салт өзгермейді” деген түсініктер — отаршылдық түсінігі. Алайда, мәдениет өзгергіш, қатып қалған емес, керісінше динамикалық, гетероген, гибрид, өз ішінде әр-алуан. Кімдік те қатып қалған, «біртектес» құбылыс емес — көп қырлы, гетероген, динамикалық, қоршаған ортамен үнемі әрекеттеседі. Кімдік, мәдениет, дін, дәстүр өзгеріп тұратын, икемді, динамикалық, гетероген құбылыстар. Бұл олардың ерекшелігі ғана емес, олардың дамуының, өміршеңдігінің шарты.
Жалпы, отар болу мен отарланудың (coloniality) зардаптары мен мәдени кенжелік арасында және адам құқықтарының дамымай қалуы арасында тікелей байланыс бар. Айта кетерлік маңызды нәрсе, әлемдегі әр түрлі деструктив, популист күштерді біріктіретін бір көзқарас – мәдениет, өркениет, кімдікті монолит ретінде қабылдау. Ол, мысалы, мигрантофобия, мизогония, исламофобия, немесе гомофобияға алып келеді. Адам құқықтарын шынымен әмбебап құндылық ретінде қабылдайтын қоғам орнау үшін — мәдениеттің, өркениеттің, кімдіктің құбылмалы, өзгеріп отыратын негізін мойындап қана қоймай, әлеуметтік консенсусты іздеу, нормаларды өзгерту тәжірибесін қалыптастыруымыз керек. Және ол – әмбебап адам құқықтары идеясына сай, инклюзив шешімдерді көздеу керек.
Деколониал, бейотар/отарсыздану түсінігі — кімдік, мәдениет, дін сынды әлеуметтік құбылыстардың динамикалық және гетероген екенін қабылдау арқылы олардың “жалпыға ортақ адами қадір-қасиетті” қабылдайтын жорамалдар, модельдер жасап шығаратынын қабылдайды және осы бағытта жұмыс істейді.
Адам құқықтарын тұлғаның толыққанды болуына қол жеткізу шеңберінде түсіну қажет. Тұлғаның толыққандығы — адами қадір касиеттің қорғалуы, әркімнің өз қабілеттерін аша білуі, физикалық, эмоциялық, психологиялық денсаулығының тұтастығының қамтамасыз етілуін керектіреді. Бұл деколониал түсінік үшін де өте маңызды. Сонымен қоса, деколониал түсінік бойынша әрбір мәдениет пен діннің ең іргелі мақсаты – тұлғаның жан жақты дамуы мен қорғалуын көздеу және жалпыға ортақ адами қадір-қасиетті қорғау түсінігін орнықтыру, яғни, адам баласының игілігі мен тұлға ретінде дамуы мен қорғалуы.
Адам баласына оның туа біткен адами қадір қасиетіне лайық қатынас жасасақ, яғни адам құқықтарын құрметтеп солай әрекет ететін болсақ — уақыт өте келе, адами қадір-қасиетті құрметтейтін, өркениетті тұлғалардың пайда болғанын көреміз. Адами қадір-қасиетті қорлайтын нәрселермен күресе алатын, оларды жоя алатын күш, ең алдымен, біз өзіміз, жақындарымызға, көршімізге, әріптесімізге, таныс-бейтаныс бүкіл адамдарда олардың адами қадір-қасиетіне сай қатынас жасау керек. Қорыта айтқанда, қай мәдениет пен дін 21-нші ғасырда “жалпыға ортақ адами қадір-қасиетті” (бұл заманауи адам құқықтары тұжырымдамасының негізгі идеясы) мойындамайтынын айта алады? Туа- біткен адами қадір қасиетті қорғауға арналған ұғым неге бізге жат болсын?! Бұны деколониал яғни отарсыздану/бейотар түсінік айтып тұр.
«Бұл зерттеу Қазақстан Республикасы Ғылым және жоғары білім министрлігінің Ғылым комитетінің гранттық қаржыландыруы аясында № AP19679071 грант шеңберінде жүргізілді.»
Политическая нация и инклюзивность: переосмысление идентичности в Казахстане
Uladzislau Petrushkevich
Авторы: Г. Жусипбек, Ж. Нагаева
Сложность создания современной национальной идентичности в Казахстане глубоко связана с вопросом, кого считать представителем нации: этнических «казахов» или «казахстанцев». Этот вопрос не просто о словах — это отражение долгого пути к пониманию того, что значит быть частью единой политической общности – «нации», включающей людей разного этнического, расового и религиозного происхождения. Однако, вопрос национальной идентичности не только в Казахстане, но и во многих странах представляет собой многослойный и сложный процесс, в котором сталкиваются «нормализированные» этнические представления о нации (и национальности) и современные концепции политологии и прав человека. Выражаясь иначе, нередко национальная идентичность связывается с этническими корнями, то есть биологическим происхождением, что уходит корнями в устаревшие, этническо-примордиальные представления о нации, которые были популярны в конце 19-го и первой половине 20-го веков.
Примордиальное понимание нации как кровной общности, на которой строится государственность, активно продвигалось в XX веке Сталиным, который считается одним из ведущих идеологов современного примордиального национализма. Сталинская идея приравнивания национальной идентичности и этнического происхождения стала частью общественных трендов в Советском Союзе. Также и во многих странах Европы того времени данное представление было нормализированным, что привело к катастрофам в форме нацизма и фашизма, также этнического и религиозного пуризмов. Это тот подход, который связывает людей в нацию по признаку родства и биологического происхождения или общности религии, но при этом игнорирует право человека формировать и выбирать свою идентичность и право принадлежность к политической нации. Сегодня, когда общество сталкивается с глобальными вызовами и пересмотром устаревших социальных норм, требуется критическое переосмысление сталинской идеи нации, представляющей угрозу для социальной стабильности и инклюзивности.
Если рассматривать нацию в современном политическом смысле и через призму принципов современной концепции универсальности прав человека, то нация – это политический союз, который включает всех граждан независимо от их этнической, расовой или религиозной принадлежности. Такое понимание пока не полностью закрепилось в казахстанском обществе, где относительно сильны представления, связывающие нацию с происхождением. Однако, в условиях полиэтнического и поликонфессионального общества примордиальный этнический национализм, представляющий нацию как некое этническое единство, представляет собой серьезную угрозу для создания современной политической нации, устойчивого развития страны и инклюзивного общества.
Вопрос об этнической и политической идентичности остается острым, поскольку он затрагивает фундаментальные представления о государстве как социальном институте и обществе в целом. Привязывая национальность исключительно к этничности, мы рискуем создать опасную основу для восприятия государства как моноэтнического образования, что совершенно не соответствует ни ходу истории развития человечества (например, игнорируются катастрофы конца 19-го и в целом 20-го века), ни социальной и культурной реальности Казахстана, ни трендам построения инклюзивных институтов/институций, которые являются залогом устойчивого и всестороннего развития в современном мире. Создание инклюзивных институтов/ институций одна из самых актуальных тем современности, например в 2024 Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон получили Нобелевскую премию в области экономики из-за вклада в развитие данной темы.
Примордиальный национализм создает ложное представление о стабильности, основанной на этнической однородности, что может иметь тяжелые последствия для устойчивости страны в долгосрочной перспективе. В современном мире нации выживают и развиваются благодаря своей гибкости, адаптивности, способности к интеграции и созданию новых синтезов.
В условиях глобализации и трендов разносторонней миграции нация как политическая общность становится более важной и актуальной, чем когда-либо. Но самое главное, развитие идей универсальности прав человека приводит к тому, что нация должна рассматриваться как инклюзивное политическое явление, объединяющее всех граждан, а не как биологическая или этническая или религиозная категория. Нация как политический конструкт — это идея, которая смещает акцент с биологического, то есть этнического и расового происхождения и религиозной принадлежности на гражданское единство и совместные политические цели. В современном мире нация перестала быть понятием, ограниченным этничностью или кровным родством или общностью религии; она стала символом политического союза, объединяющего людей, которые добровольно принимают участие в создании и поддержании общего государства. В этом смысле национальная принадлежность больше не определяется только тем, кем были наши предки или предыдущие поколения, но в большей степени определяется тем, какие ценности и цели мы разделяем с нашими согражданами. Это понимание нации требует от нас пересмотра устоявшихся представлений, некоторые из которых могут быть не только устаревшими, но и представлять определенную угрозу в наше время.
Представления, связывающие нацию исключительно с этническим происхождением или религиозной принадлежностью, создают серьезные барьеры для создания инклюзивного общества. Понимание нации как политического конструкта позволяет каждому гражданину, вне зависимости от его этнической принадлежности, почувствовать себя полноправной частью государства и общества, а не просто гостем или временным участником. Но, с другой стороны, это не означает отказ от этнической, культурной и религиозной идентичности, а лишь подчеркивает, что национальная принадлежность может быть шире и значительнее, чем этнические, расовые и религиозные рамки.
Инклюзивная политическая нация признает ценность многообразия и делает акцент на общих ценностях, таких как признание универсальности чести и достоинства каждого человека, справедливость, равенство перед законом, совместное развитие. Это не только укрепляет общество изнутри, но и позволяет каждому гражданину ощущать свою значимость и роль в жизни государства. Такой подход к национальной идентичности — это не отказ от культурного и этнического наследия, а, напротив, его обогащение и расширение.
Политическая нация, построенная на общих ценностях и гражданстве, открывает путь к более справедливому и сплоченному обществу, в котором каждый человек ощущает свою причастность к единой стране, а не только к своей этнической или иной группе. В этом контексте создание современной, соответствующей требованиям 21-го века, национальной идентичности в Казахстане — это сложный процесс трансформации, который требует открытости и смелости переосмыслить прошлое и настоящее, и признать, что значит быть частью единой политической нации в полиэтнической и поликонфессиональной стране.
В Казахстане важен переход к политическому пониманию нации, где каждый гражданин, независимо от этнического происхождения и религиозной идентичности, ощущает свою принадлежность к единой политической общности, называемой нация. Только через осознание ценности инклюзивности и отказ от этнической эксклюзивности Казахстан сможет укрепить свою безопасность, развить национальную идентичность, соответствующую требованиям 21-го века и избежать угроз, как геополитического, так и внутриполитического характера.
«Данное исследование было проведено при финансовой поддержке Комитета науки Министерства науки и высшего образования Республики Казахстан в рамках гранта № AP19679071»
Әлеуметтік әділдікті құру және Паулу Фрейренің сыни педагогика (тұлғаны азат етуші педагогика) жөнінде пікірлері
– Дайындаған Алтынай Бақытбек
Паулу Фрейре мен оның философиясының басты мақсаты – адамдарға жеке тұлға ретіндегі өз мүмкіндіктері туралы айту, олардың өзін және қоршаған әлемді жақсы жаққа өзгертуге қабілетті екенін көрсету.
Паулу Фрейре осы уақытқа дейін әр мектепте қолданылып жүрген дәстүрлі білім беру формасын сынау үшін «банктік білім» терминін қолданған бірінші философ. Паулу Фрейре айтуы бойынша, білім берудің банктік моделі студенттерді бос шот ретінде қабылдайтын, ал мұғалім қажетті шекке дейін білімімен бөлісетін педагогиканың бір түрі.
Осы тұрғыдан алғанда, бұл модельдің проблемаларын атап өту өте оңай, мысалы, оқушылардың өзін-өзі көрсете алмауы және олардың шығармашылық қабілетін дамыту үшін кеңістіктің болмауы, оқушылардың ақиқатын құрметтемеу және сабақта берілетін білім қатаңдығы.
Оның үстіне, экономикалық жағынан бай тап өкілдері білім берудің дәстүрлі үлгісіне қатты ықпал етеді. Көп жағдайда ондай адамдар мемлекеттік және жеке мектептерде басшылық қызметтерді атқарады, сол себепті олар өздерінің мүдделеріне сәйкес келетін білім беру үлгісін енгізеді.
Міне, осы мәселелерді байқаудан сыни педагогикалық қозғалыс туды. Сыни педагогика – білім беру философиясындағы ой мектебі, ол сыни тұрғыдан ойлауға қабілетті жеке тұлғаны дамытатын, студенттерді өз мақсаттарына жетуге және қалыптасқан жағдайға күмәндануға шақыратын білім берудің жаңа түрін құруға бағытталған.
Білім беру қоғамдағы үстем таптардың ілім арқылы өз билігін кеңейтетін тетік емес, керісінше, езілгендерге өз болмысын белсенді түрде жақсы жаққа өзгертуге, ал бізді адам ретінде жақсартуға мүмкіндік беретін құрал болуы керек. Қысқаша айтқанда, бұл педагогика мен білім беру философиясындағы ой мектебі, оның мақсаттары интеллектуалдық және әлеуметтік жағынан да эмансипация болып табылады.
Езілгендер педагогикасы
Осы кітабында Паулу Фрейре сыни педагогика авторлары қатты сынға алған бұрын айтылған банктік білім және мұғалім мен студент бір-бірімен білімдерін тұрақты диалог арқылы бөлісетін диалогтық оқыту әдісі сияқты өте маңызды ұғымдарды белгілейді. Мектептегі пәндер оқушылардың шындыққа және қызығушылықтарына байланысты болатындай етіп оқытылуы туралы сөз қозғайды.
Банктік білім берудің дәстүрлі моделінің кемшіліктерін ашып, диалогтық білім беру әдісі түріндегі жақсы балама ұсынған Паулу Фрейре білімнің қоғамды жақсы жаққа өзгерту құралы ретіндегі маңыздылығын түсіндіреді. Философтың пікірінше, мұғалімдер өз білімін оқушылармен бөлісіп қана қоймай, сонымен қатар олардың өзін-өзі ой елегінен өткізуге, өзін-өзі жетілдіруге, сыни тұрғыдан ойлауға, таптық санаға қарсы төңкерісшіл тұлғалар болуына көмектесуі керек.
Бастысы, Фрейре, білім беруді әділдікке жеткізетін саяси амал, саяси күрестің бейбітшіл және маңызды түрі деп қабылдайды.
«Бұл зерттеу Қазақстан Республикасы Ғылым және жоғары білім министрлігінің Ғылым комитетінің гранттық қаржыландыруы аясында № AP19679071 грант шеңберінде жүргізілді.»
Создание социальной справедливости: идеи из книги Критическая педагогика или “Педагогика угнетённых” Паулу Фрейре.
– Авторы: Алтынай Бактыбек, Жанар Нагаева
Критическая педагогика представляет собой одно из направлений в философии образования, основателем которой является бразильский философ, педагог Паулу Фрейре, написавший книгу «Педагогика угнетенных» в конце 60-х годов. Книга произвела своего рода революцию в западной системе образования, в которой автор критикует принципы так называемой «Банковской» концепции образования, как механизм угнетения. П. Фрейре предлагает поменять отношение относительно знания, взаимоотношений учителя, учеников и общества, которые должны строиться на диалоге. Он рассматривал образование как инструмент борьбы с социальной несправедливостью
«Педагогика угнетенных вовлекает людей и целые народы в неустанную борьбу за восстановление своего человеческого достоинства. Педагогика угнетённых делает угнетение и его причины объектом их рефлексии, в результате чего угнетённые неизбежно вступают в борьбу за своё освобождение, и данная педагогика им в этом помогает.»
Угнетенные живут в двойственной реальности, поэтому задача разработать педагогику своего освобождения требует от них почувствовать себя «не ниже» угнетателей. Педагогика угнетенных не может быть разработана угнетателями. Нередко бывает, когда угнетенный начинает понимать и чувствовать свою значимость сам становится угнетателем, потому что он думает, что быть человеком это быть угнетателем. Это происходит, потому что человек погружается в реальность угнетения, иными словами, «сливается» с угнетателями. К примеру, они ждут от земельной реформы не своего освобождения и развития, но то, что сами завладеют землёй и благодаря этому могут стать хозяевами новых наёмных работников, то есть станут угнетателями других.
«Свобода не данность, она завоёвывается в борьбе и требует постоянного поиска, работы над собой и усилий по развитию».
«Находясь под воздействием страха свободы, страха быть свободным, они не могут даже жаловаться другим или же выслушивать жалобы, предпочитая стадное существование настоящему общежитию свободных граждан. И предпочитают безопасность конформизма — творческому единству, порождённому свободой, то есть они отказываются от поиска самой свободы в принципе.»
Фрейре сравнивает процесс освобождения с мучительными родами, в результате которого рождается новый свободный человек, который не является угнетателем или угнетенным. Осознание угнетенного что он находится на позиции угнетенного уже начало пути к освобождению. Если угнетатель понял, что является угнетателем, то его солидарность должна проявиться в виде радикального отношения. Радикальное отношение заключается в совместной борьбе за трансформацию объективной реальности, а не в проявлении ложного великодушия.
«Чувство угнетения должно сделаться ещё более гнетущим в момент осознания его наличия, а подлость — стать ещё более бесчестной, когда мы разоблачаем её».
«Критическое восприятие существует только в диалектической взаимосвязи объективного и субъективного.»
«В педагогике угнетённых как в педагогике гуманистической и освобождающей можно выделить два момента. Во-первых, осознание угнетёнными действительности угнетения, в котором они живут, и практическое применение ими этого знания для преображения мира”. Во-вторых, момент, когда после трансформации реальности эта педагогика перестанет быть педагогикой угнетённых и станет педагогикой людей, вовлечённых в процесс перманентной эмансипации и развития.
Существует проблема различий в угнетённом сознании и сознании угнетающего в конкретной ситуации угнетения. Важно учитывать различия в поведении, мировосприятии и этике угнетателей и угнетённых.
«Угнетение заключается в том, что не дает людям реализовать свою бытность быть человеком». Поэтому борьба угнетенных за свободу, нельзя называть угнетением угнетателей.
Ситуация угнетения и угнетатели
Когда угнетатели теряют свою власть или свой привычный образ жизни, они чувствуют себя угнетенными. Они не будут воспринимать это как освобождение, а наоборот будут считать это нарушением своих человеческих прав (которых они в прошлом отказывали миллионам людей), потому что для них человеческая личность — лишь они сами.
«В своём неограниченном стремлении обладать угнетатели начинают испытывать убеждённость, что всё можно сделать объектом купли-продажи. Отсюда их строго материалистичное понимание бытия. Деньги — мера всех вещей, а богатство — главная цель. Вот почему для угнетателей важно иметь всё больше и больше денег и богатства даже за счёт малоимущих или неимущих, за счёт угнетённых. Быть для них — значит иметь; быть — значит принадлежать к классу имущих.»
«По мнению угнетателей, настоящая гуманизация означает диверсию и отказ от развития»
«Тот факт, что они имеют больше, чем другие в результате несправедливости и угнетения других, кажется богатым не чем-то дегуманизирующим и фальшивой привилегией, а их неприкосновенным правом. Правом, которое они якобы «завоевали своими усилиями, своей мужественной готовностью рисковать». А если остальные — эти завистники — не имеют богатств, это потому, что они глупы и ленивы или, хуже того, отвечают неблагодарностью на «великодушные благодеяния». Именно поэтому эти «неблагодарные и завистливые» угнетённые рассматриваются угнетателями как потенциальные враги, за которыми нужен глаз да глаз».
Когда угнетатель становится в сторону угнетенных в борьбе за их освобождение, нередко случается, что бывший угнетатель не может избавиться от своих предрассудков касательно угнетенных. Это проявляется в их неверии в угнетенных. А вера — это необходимое предварительное условие успеха политических и социальных трансформаций. Они хотят изменить несправедливый порядок, и считают, что именно они непременно должны стать главными действующими лицами в этой трансформации, а у угнетенных не хватит на это ума, мудрости и способностей.
У угнетенных двойственное сознание, немногие из них кто понимает свою угнетенную позицию с одной стороны, ненавидит угнетателя, с другой их влечет к ним. Нередко представители среднего класса стараются и мечтают жить как «сливки общества», стремятся к равенству с «высшим классом».
«Ощущение собственной никчёмности — ещё одна характеристика угнетённых. Её причина — в замещении видения себя самих тем, как они выглядят в глазах угнетателей.»
«Банковская» концепция образования как инструмен угнетения. Её предпосылки и критика
Согласно Фрейре, Банковская» концепция образования (БКО) — это «акт инвестирования, при котором ученики — хранилища вкладов, а учитель — вкладчик». В БКО учитель формирует сообщения и вкладывает информацию в головы учащихся, а единственный способ действия для учеников — принятие, сохранение и консервация вкладов, вместо диалога, поиска. Банковская система отрицает диалог и отвергает товарищество между учителем и учеником.
«В рамках этой концепции: а) учитель учит, ученики учатся; б) учитель знает, ученики не знают; в) учитель думает, ученики — те, о ком думают; г) учитель говорит, ученики покорно внимают; д) учитель наказывает, ученики принимают наказание; е) учитель выбирает и навязывает свой выбор, ученики следуют ему; ё) учитель действует, ученикам кажется, что они действуют через действия учителя; ж) учитель подбирает программный материал, ученики, ничего не знавшие об этом выборе, примиряются с ним; з) учитель считает авторитет знания принадлежащим ему в силу выполняемой функции, которая находится в антагонистическом противоречии со свободой учащихся: они должны приспособиться к его определениям; и) учитель, наконец, является субъектом процесса, тогда как ученики — всего лишь объекты.»
В данной концепции ученик — это пассивный зритель, а не творец реальности: он существует лишь в мире, а не с миром и во взаимодействии с другими людьми.
Передаваемый (не пережитый) опыт (образование) делает учеников пассивными. Когда учеников заставляют запоминать и сохранять информацию, у них угасают творческая сила и критическое мышление.
«Банковская» концепция воспринимает сознание как нечто отдельное от естества, вместо того чтобы воспринимать людей как «тела, обладающие сознанием».
Освободительное/эмансипирующее образование
Фрейре рассматривает образование как политический акт достижения справедливости, как мирную и важную форму политической борьбы.
Главной целью учителя в освободительном/ эмансипирующем образовании это познание мира совместно с учащимися. Освободительное образование это акт интерактивного познания, оно подразумевает диалог между учителем и учеником, при котором ученик проявляет интеллектуальную активность и воспитывает свое сознание на пути к гуманизации себя и других людей. Банковская концепция образования служит угнетению, а проблемно-ориентированная, критическая служит освобождению.
«Сознание и мир даны одновременно»
«В несовершенстве людей и их сознании своей несовершенства — корни самого образования как сугубо человеческого явления. Поэтому вследствие несовершенства людей и требований, предъявляемых реальностью, образование должно быть непрерывным.»
«Банковская» концепция акцентируется на постоянстве, проблемно-ориентированная концепция — на изменении.
«Никто не может по-настоящему быть человеком, если такого права нет у других. Это радикальное требование. Поиск совершенства в одиночку сводится к эгоистичному потребительству — одному из видов деградации и дегуманизации.»
«Диалог — это встреча, во время которой субъекты солидаризируются в мышлении и действии по преобразованию и очеловечиванию мира».
«Не бывает диалога без скромности».
«Эгоцентризм несовместим с диалогом».
«Не бывает также диалога, если нет глубокой веры в людей, веры в их силу творить и преображать, веры в их призвание к большему бытию (de ser mais) — призвание, которое является не привилегией немногих избранных, но правом каждого человека».
«Наконец, не получится настоящего диалога, если его участники не мыслят по-настоящему, критически, не принимая как данность дихотомию человек-мир, но признавая существующую между ними нерушимую солидарность».
«Данное исследование было проведено при финансовой поддержке Комитета науки Министерства науки и высшего образования Республики Казахстан в рамках гранта № AP19679071»
Шведская модель социального государства (социал-демократическая модель государства всеобщего благосостояния) и идеи Альвы и Гуннара Мюрдаль.
* Галым Жусипбек
Шведские ученые, супружеская чета Альва и Гуннар Мюрдаль, разработали концепцию и благодаря своей социальной и политической активности, смогли практически реализовать социал-демократическую модель государства всеобщего благосостояния в Швеции. Главный лозунг этой модели – «превратить Швецию в дом для каждого, т.е. сделать Швецию домом для всех».
«Мир, спланированный лишь половиной [людей], никогда не сможет хорошо служить человечеству».
Социал-демократические идеи Альвы и Гуннара можно резюмировать в утверждении, что «мир, спланированный лишь половиной [людей], никогда не сможет хорошо служить человечеству». И это был «не советский коммунизм, не американский капитализм, а отчетливо выраженный «средний путь». В целом, понятие народного дома было построено вокруг восприятия «овладения будущим (чувством уверенности в завтрашнем дне)», развития срединного пути между коммунизмом и капитализмом, который предлагает уникальный путь продвижения вперед для всей нации на основе социальной справедливости и сплоченности (Andersson, 2006).
Идеи и работы Альвы и Гуннара Мюрдаль легли в основу политики, принятой социал-демократическими правительствами в Швеции в 1930-е годы, которая привела к фундаментальным преобразованиям в стране и сделала ее «народным домом». За свои преобразующие идеи и работы Альва и Гуннар Мюрдаль были номинированы на Нобелевскую премию, и это единственная пара, которая была удостоена этой премии по отдельности в разных областях.
Альва и Гуннар Мюрдаль отвергали как суеверные любые экономические доктрины, призывающие к некой «невидимой руке рынка» или «природной гармонии рынка», которые якобы приводят все в порядок
Американский опыт заставил Альву и Гуннара политически «проснуться», что привело их к осмыслению преобразующих реформ для «очеловечивания» капитализма. Чета Мюрдаль считали, что «далеко идущее практическое вмешательство необходимо для создания благосостояния в обществе, [и] они отвергали как суеверные любые экономические доктрины, призывающие к некой «невидимой руке рынка» или «природной гармонии рынка», которые якобы приводят все в порядок. Для Гуннара экономика никогда больше не могла быть преимущественно теоретической» (Бок, 1991). Гуннар пережил превращение экономиста-неоклассика в ориентированного на реформы междисциплинарного академика и активиста.
Шведские социал-демократы концептуализировали «социализм» как реформистскую демократическую модель, допускающую рыночную экономику, но с сильной государственной защитой от безработицы, бедности, низкой производительности, социальных проблем и проблем, здравоохранения.
Шведская модель социального обеспечения в своей основе демократична. Что существенно, так это то, что ключевые социалистические утопические концепции были заменены акцентом на демократический плюрализм и признанием бесконечно спорной природы «хорошего будущего» (Andersson, 2006). Например, Мюрдаль писал, что «Государство всеобщего благосостояния завтрашнего дня реализовало бы такой тип общества, который по многим основным принципам глубоко удовлетворил бы Джона Стюарта Милля и всех ранних либеральных философов и Карла Маркса, и Томаса Джефферсона, которые увидели бы в свершившемся государстве всеобщего благоденствия реализацию «низовой демократии», хотя и в совершенно ином, гораздо более сложном мире, чем они представлял себе. Мы, наконец, достигли бы состояния, достойного консенсуса разумного» (Myrdal 1962).
Шведская модель социального государства тесно связана и построена на развитии прав человека: женщин и детей. В общем, создатели этой модели, Альва и Гуннар Мюрдаль, приняли за основу жизнеспособного социального государства именно защиту и развитие права женщин и детей, а также идеал крепкой семьи.
Реформы социальной политики для построения государства всеобщего благосостояния в Швеции включали следующее: создание системы хорошего медицинского обслуживания и доступного жилья для всех, государственное жилье и жилищные субсидии, значительные налоговые льготы для семей с детьми, детские пособия, пособия для беременных женщин, качественное и доступное для всех образование, с упором на развитии навыков сотрудничества, включающее половое воспитание, бесплатные государственные детские сады, повышение уровня родительских знаний, ссуды нуждающимся молодоженам, помощь сиротам и детям вдов и инвалидов, законы предотвращающие увольнения беременных женщин, усовершенствованная национальная пенсионная система (Folz, Harmony).
Пять основных аспектов, лежащих в основе шведской социальной политики, основанной на концепции равенства, таковы: (1) Социализация/ обобществление потребления, а не производства; (2) Государственное планирование вместо частного планирования без изменения средств производства; (3) Предпочтение материальных пособий по сравнению с денежными выплатами семьям; (4) Превентивная ориентация социальной политики на предотвращение или ликвидацию бедности, безработицы и болезней; (5) Продуктивные инвестиции в социальный капитал (Folz Harmony).
Одним из столпов шведской модели социального государства является образование.
Одним из столпов шведской модели социального государства является образование. Архитекторы шведской модели Альва и Гуннар Мюрдаль отмечали, что жизнеспособное социальное государство и демократия не могут быть созданы без опоры на качественное и доступное образование. В соответствии с идеями Джона Дьюи, чета Мюрдаль решили использовать образование для построения модели общественного благосостояния и демократии. В общем, образование сыграло главную роль в проведении фундаментальных социальных и экономических реформ в Швеции. В частности, в своей образовательной модели Альва Мюрдаль делала упор на исследованиях современной психологии и гуманистической педагогики, например, она изучала и обращалась к взглядам и анализу Пиаже о развитии ребенка.
Один из ключевых архитекторов шведского государства всеобщего благосостояния Альва Мюрдаль была психологом, работала профессиональным психиатром в тюрьме, была консультантом по раннему развитию детей для родителей и активисткой за права женщин и разоружение. Другими словами, один из создателей шведского социального государства была феминисткой, исследователем социальной политики, послом, министром и, в конце концов, в 1982 году лауреатом Нобелевской премии мира (Andersson, 2006).
В модели общественного благосостояния Альвы и Гуннара Мюрдаль регулируемая рыночная экономика является ключевым принципом.
В модели общественного благосостояния Альвы и Гуннара Мюрдаль регулируемая рыночная экономика является ключевым принципом. Они были глубоко потрясены катастрофическими последствиями Великой депрессии и американского «антиобщественного и нерегулируемого капитализма» в целом.
«Чета Мюрдаль видела в расширении прав женщин и детей основу про-социальных реформ и считали, что семьи должны быть крепкими. Они также считали, что дети должны быть желанными, с хорошим образованием, и утверждали, что родители предпочли бы иметь больше детей, если бы они были менее обременены финансовыми затратами на их рождение и не были обречены жить в унылых однокомнатных квартирах, а их дети к плохим условиям обучения и труда» (Folz Harmony).
Резюмируя, можно утверждать, что ориентированная на социальные реформы социал-демократия в скандинавских странах, особенно в Швеции, внесла большой вклад в формулирование, концептуализацию и развитие модели государства социального благосостояния. Шведские ученые, лауреаты Нобелевской премии Альва и Гуннар Мюрдаль, оказали сильное влияние на превращение Швеции в страну и общество, которым она стала сегодня. Шведская модель социального государства стала наиболее всеобъемлющей и успешной европейской моделью. В целом идеи и концепции Альвы и Гуннара Мюрдаль, которые легли в основу наиболее успешной и долгоживущей модели социального государства — шведской модели — были междисциплинарными и мультидисциплинарными, объединившими в себе результаты исследований в таких областях как психология, развитие ребенка (особенно раннего возраста), гуманистическое образование, институциональная экономика, политология, гендерные исследования и социология.
Источники:
Andersson, J. (2006). Choosing futures: Alva Myrdal and the construction of Swedish futures studies, 1967–1972. International Review of Social History, 51(2), 277-295.
Bok, S. (1991). Alva Myrdal: a daughter’s memoir. Addison Wesley Publishing Company
Morel, N., Palier, B., & Palme, J. (2011). Beyond the welfare state as we knew it?. In Towards a social investment welfare state? (pp. 1-30). Policy Press.
Myrdal, G. (1962). Beyond the welfare state. Science and Society, 26(1).
Scharpf, F.W. (2003) ‘The vitality of the nation state in 21st century Europe’, in WRR, De Vitaliteit van de Nationale Staat in het Europa van de 21ste Eeuw. WRR lecture 2002. Groningen: Stenfert Kroese, pp. 15–30.
These days, we often come across the concepts like self-esteem, self-confidence, self-worth, and mindset changing; thus, many books and articles have been written, and many techniques and courses have been developed to help people rethink their self-esteem, self-concept, and their thinking patterns. Adults spend years trying to change their negative, even destructive mindsets, psychological settings, and thinking ways that originated in their early years or later childhood. It is a matter of fact that our feelings and thoughts about ourselves influence our attitudes towards ourselves and other people, our socializations, the ways how we approach life, and how we see the outside world (whether it as a welcoming place with many opportunities or a dangerous place with many threats) are very important. Thus, it seems necessary to consider the ways of formation of self-esteem and how we can help children build healthy and balanced self-esteem.
Self-esteem is important faculty of human nature. Also, it can be characterized as an important part of our thinking, perception of the world, and the way how we respond to life, behave, and make decisions. Possessing balanced, healthy self-esteem is a key to having a fulfilling life. It is a mental program that will allow us to fulfill our potential to its whole extent. However, not balanced self-esteem will hold us back from development, success, achieving goals, contributing to the world, frightening us with failures and great risks, and not allowing us to see the abundance of opportunities provided by life.
I have met many people who were successful and not. Still, it wasn’t clear to me why people with great potential could be so indecisive, waiting for something, wasting years of their lives, afraid of social reaction, daring to do things or engage in the projects they consider important. Thus, adults should know at least some basic information about self-esteem to help children develop and nurture healthy self-esteem or at least be aware of how not to damage it.
Concerning self-esteem, it is our feelings about the beliefs our self-concept contains. For example, our thoughts about being professional will most likely make us feel contentment, joy, and pride. At the same time, our beliefs that we don’t satisfy the social norms and family expectations will lead to unpleasant feelings of anxiety, fear, indecision, and even experiencing an inferiority complex.
Self-concept is a mental image, a set of beliefs people have about themselves. For example, a person may think about themselves as a professional software engineer who can solve many complex IT tasks and as a wholesome person who cares about family, friends, and the environment. Another person, on the contrary, may think about oneself as not meeting the expectations of family and society, not having enough income, and not being good at socializing.
Concerning self-esteem, it is our feelings about the beliefs our self-concept contains. For example, my belief about being professional is most likely will make me feel contentment, joy, and pride, while my belief that I don’t satisfy the social norms and family expectations will lead to unpleasant feelings of anxiety, fear, indecision, and even to experiencing inferiority complex.
Let’s see the ways self-concept is built that will eventually influence self-esteem. First, self-concept is developed through interactions with others and the environment from a very young age. This brings us to consider the quality of attachment of a child with the caregiver/s during the first years, where attachment, according to John Bowlby[1], is a deep and enduring emotional bond among a child and their caregiver across time and space. If a child is loved and cared for, a secure attachment is formed[2]. According to the latest developments in attachment theory, the attachment bond is rather founded on the nonverbal emotional communication of a caregiver with a child[3].
Bowlby’s attachment theory suggests that attachment leads to the development of a cognitive framework or an internal working model that affects a child’s understanding of the world and serves as a prototype (model) for a child’s social and emotional relationships in the future. This internal working model describes, according to the received relationship experience with a caregiver, a model of others (trust), a model of self (self-worth), and a model of self in interactions (effectiveness in interactions)[4]. Thus, we see that self-concept and self-esteem are built even through the first experience of interactions with a caregiver, where the child needs not just love and care but a form of wordless communication where they are shown respect and acceptance.
“The first duty of the educator, whether he is involved with the newborn infant or the older child, is to recognize the human personality of the young being and respect it.” [5] – Maria Montessori
As a child grows up and starts to understand speech and to interact with other people in the playground and classroom, adults need to apply responsive language, where they use language in a nurturant way, build relationships and communication based on respect, and care, respect a child’s ideas, feelings, dignity, provide reasoning, and explanations, encourage dialog, independent thinking. In cases of misbehavior, adults give a child to understand that while it isn’t ok and treat him with unconditional positive regard.
Adults should meet a child’s needs in security, love, and trust. Adults give positive messages, encouragement, compliments, and praise to influence a child’s self-concept directly. It is desirable to introduce to a child the concept of dignity, explain to them that they are valuable and worthy as every single person and creature in the universe, and introduce them basics of children’s rights. Positive relationships should be built through personal greetings, spending time together, sharing ideas and stories on interesting topics, providing positive verbal (praise) and nonverbal feedback (smile, hugs), highlighting positive behavior and achievements, and providing opportunities to succeed to understand and internalize the concept of success.
Adults need to ensure not to use restrictive language, comparing, judging, criticizing, and threatening a child, suppressing his independent thinking, opinion sharing, and being unresponsive to a child’s needs and feelings, which may seriously damage a child’s self-concept and self-esteem.
This is a way how self-concept is influenced and supported, which with all contained beliefs affect a child’s self-esteem, self-worth, and self-confidence. The more self-concept and self-esteem are well-grounded, the more positive and successful a child will be in social-emotional development, the stronger their immunity will be against destructive social experiences and criticism, and the more they can be attracted to the world to explore its mysteries. One of the good examples of healthy self-concept and self-esteem is the life of Nick Vujicic, a worldwide known motivational speaker who was born without arms and legs because of a rare syndrome. His motor disability and absence of limbs didn’t stop him from having a family and living a full life, helping others, writing books, lecturing worldwide, encouraging children with the same syndrome, and being financially independent. His healthy self-concept and self-esteem allowed him not to internalize all the criticisms and mocking received during his school years and to overcome the difficult periods and continue his life journey with new achievements and joy as a strong adult.
“A man who acts by himself, who expends his strength on his own actions, conquers himself, increases his strength, and perfects himself. If men of the future are to be strong, they must be independent and free”[6]. – Maria Montessori
What are the good and bad aspects of having high self-esteem?
We need to differentiate between healthy and poor self-esteem. Healthy self-esteem relates to realistic beliefs (realistic estimate of own abilities and limits, ability to recognize own mistakes), affirming statements, and positive feelings about oneself. Healthy self-esteem is balanced and built upon a realistic sense of self-worth and competence, self-respect, and respect for others. In contrast, poor self-esteem fluctuates to the extremes when a person respects just oneself while feeling superiority towards others or does not respect oneself at all (judging oneself harshly, feeling anxiety).[7]
Thus, it is important to differentiate between healthy or strong and poor self-esteem. While strong self-esteem gives people a good feeling about themselves and a sense of respect for themselves and others. Poor self-esteem brings emotional, cognitive, and behavioral problems.
To conclude, self-esteem is an essential dimension of social-emotional development. It is a vital part of a child’s thinking, beliefs, and feelings about themselves, which determine their behavior, socialization, and approach to the world. Self-concept can be considered a significant tool to boost a child’s self-esteem and self-confidence. Through this knowledge, adults may help children grow into strong personalities or strong adults[8]. First of all, adults need to form warm emotional bonds with infants and ensure to use a nurturant approach to the children (use the nurturant parenting or paradigm). Adults shall accept, respect, and love children unconditionally for who they are and use only responsive language (avoiding restrictive language) with comparison, judgment, and criticism.
BIBLIOGRAPHY
[1] British developmental psychologist and psychiatrist best known as the originator of attachment theory
[2]What are the different types of attachment? 10.07.2020, Behavioral Health, Blog, Developmental Health https://thewaveclinic.com/blog/what-are-the-different-types-of-attachment/
[3] What is Secure Attachment and Bonding? https://www.helpguide.org/articles/parenting-family/what-is-secure-attachment-and-bonding.htm
[4] Bowlby’s Attachment Theory By Dr. Saul McLeod, updated 2017, https://www.simplypsychology.org/bowlby.html#:~:text=Bowlby’s%20evolutionary%20theory%20of%20attachment,to%20one%20main%20attachment%20figure
[6] Maria Montessori The Discovery of the Child, p. 60, https://montessori150.org/maria-montessori/montessori-quotes
[7] Healthy Self-Esteem, By Student Wellness Centre Nov 12, 2014, https://students.usask.ca/articles/self-esteem.php#:~:text=What%20is%20Healthy%20Self%2DEsteem,proud%20of%20what%20they%20accomplish
Государство всеобщего благосостояния категоризируется по-разному, например, согласно одной из самых распространенных существует американская, британская, шведская, немецкая, в общем скандинавская и другие модели. Традиционно концепция государства всеобщего благосостояния понималась как социально-экономическая модель капиталистических государств. Хотя социалистические государства в годы «холодной войны» выработали свои собственные, не менее всеобъемлющие модели социального обеспечения, они не подпадают в эту категорию из-за подавляющего господства одной политической идеологии и серьезных проблем в области гражданских и политических прав человека, более того отсутствия некоторых этих прав.
Шведская модель уходит своими корнями еще в 1930-е годы в идеи, разработанные Альвой и Гуннаром Мюрдаль в Швеции
Оправданная с точки зрения нацие-строительства, позитивного социального развития или социального создания государства и нации, шведская модель благосостояния является самой успешной в Европе. Шведская модель уходит своими корнями еще в 1930-е годы в идеи, разработанные Альвой и Гуннаром Мюрдаль в Швеции.
В 1930-х годах Швеция все еще была страной с бедными, неразвитыми системами образования, жилья и здравоохранения. Социал-демократическая партия пришла к власти в 1930-х годах и хотела сделать Швецию «народным домом». Эта концепция подразумевает, что никто не должен голодать, все должны чувствовать себя принадлежащими к общему для всех государству; следовательно, каждый должен иметь доступ ко всем основным потребностям и благам, такими как безопасность, образование, здравоохранение, занятость и социальная защита.
Европейское государство всеобщего благосостояния периода после Второй мировой войны представляет собой исторически беспрецедентное политическое, социальное и экономическое достижение (Morel, Palier, Palme, 2011, стр. 35). Никогда еще в истории человечества демократическая политика не использовалась так эффективно для развития гражданских свобод, экономического роста, социальной солидарности и общественного благосостояния (Scharpf, 2003, стр. 5). После Второй мировой войны почти все западноевропейские государства приступили к фундаментальным социальным и экономическим реформам.
В 1950-х и 1960-х годах были разработаны основы европейского социального государства, включавшие основные системы всеобщего социального обеспечения. Эта модель всеобщего социального обеспечения состоит из эффективных систем сокращения и ликвидации бедности, доступного и качественного медицинского обслуживания, недорогого жилья, доступного для всех и качественного образования, достойной компенсации, страхования по безработице, пенсии по старости, различных пособий: по инвалидности, связи с потерей кормильца, на детей и др. социальной помощи, финансируемых в основном за счет прогрессивного налогообложения или социальных взносов работников и работодателей. Все они были разработаны, чтобы установить равенство возможностей для всех. (Morel, Palier, Palme, 2011, стр. 35).
После окончания Второй мировой войны западноевропейские страны успешно разработали и реализовали новый общественный договор в виде европейского социального государства
Можно утверждать, что после окончания Второй мировой войны западноевропейские страны успешно разработали и реализовали новый общественный договор в виде европейского социального государства (который очень нужен Казахстану, что стало очевидным в связи с массовыми протестами в январе 2022 г.).
К 1990-м годам европейское государство всеобщего благосостояния подверглось всесторонней атаке антисоциального неолиберального капитализма или неоклассической модели капитализма. Тем не менее, страны Западной и Северной Европы, особенно страны Скандинавии/Северной Европы, смогли противостоять многочисленным вызовам антисоциального неолиберального капитализма (хотя выборы в Швеции в сентябре 2022 г. продемонстрировали негативное влияние массовой иммиграции последнего десятилетия на общественное мнение, что привело к росту крайне правого электората, однако шведская социал-демократическая модель востребована как инклюзивными, так и эксклюзивистки мыслящими гражданами, по крайней мере, для «коренного» населения).
Евросоюз, несмотря на свои попытки использовать неолиберальную политику и стратегию, даже внедрить их в парадигму своей экономической политики (мы не можем отрицать факта некоторого слияния политики ЕС и неолиберального капитализма), в итоге предпочел защищать и развивать социальную модель благосостояния. Например, ЕС решил больше сосредоточиться на перспективах социальных инвестиций, которые в определенной степени легли в основу Лиссабонской повестки дня, принятой ЕС в 2000 году. Цель Лиссабонской повестки дня — сделать Европу «самой динамичной и конкурентоспособной экономикой в мире, основанной на знаниях, способной к устойчивому экономическому росту, большей социальной сплоченностью и уважением к окружающей среде».
Развитие инклюзивных институтов в контексте межэтнических отношений и геополитической конструкции в постсоветском пространстве на примере Казахстана
– Автор: А. Ермеков
Это исследование проводилось в рамках финансирования КН МОН РК (Грант AP08856467«Развитие инклюзивного общества: роль модели образования и социального государства(всеобщего благосостояния), опыт скандинавских стран»).
*Данный анализ написан с точки зрения материалистического подхода и в большей степени опирается на марксистские основы восприятия социально-политических процессов.
Развитие инклюзивных институтов – это неотъемлемая часть развития постиндустриальных обществ, которые склонны к культурному многообразию мира. Что примечательно в истории развития политических наук, а именно в рамках теорий международных отношений, становление концепций транснационализма и неолиберального институционализма приходится на период конца 60-ых и начала 70-ых гг., когда произошла «сексуальная революция» т.е. отмена патриархально-консервативного строя традиционной семьи и начала формирования новых социальных паттернов, которые уже отличались от традиционных форм отношений. Усиление транснационализма т.е. взаимозависимости и взаимосвязанности в системе международных отношений, привело к тому, что культурный плюрализм и мультикультурализм стали естественными продуктами транснационализации и глобализации мировой экономической системы. Здесь, конечно же, стоит сделать некоторые геополитические заметки.
Структура и природа американской гегемонии существенным образом отличалась от советской системы. Здесь сыграл роль географический фактор, США – это страна, отдаленная от Евразии двумя мировыми океанами, и соответственно для укрепления американской гегемонии в Западной Европе и в Восточной Азии необходимо было развитие комплексных экономических и социальных связей с регионами. Американская экономическая политика, прямого или косвенного воздействия создала сложные формы коммуникаций, начиная от ГАТТ, и заканчивая до участия стран-союзников США в общем рынке. Поэтому принцип американской гегемонии лежал не только исключительно на военной силе, но и развитии и внедрении форм экономической кооперации и сотрудничества. Разумеется, военная сила здесь в большей степени играла фоновую роль, для создания условии кооперации. Поэтому, в американской стратегической политике силен тезис о том, что у США нет интересов, у США есть обязательства перед союзниками.
Здесь, мы видим основу развития постиндустриальных обществ, что постиндустриальные общества могут развиваться исключительно в сложных и комплексных условиях взаимосвязанного мира, поэтому развитие инклюзивных институтов является продуктом постиндустриальной экономики, где экономический формат отношений или экономическая организация формируют систему соответствующих социальных связей. Именно европейские державы создали базу для развития будущего космополитизма, и именно европейская культура создала базу для развития стержневой культуры. Для объяснения данного феномена можно обратиться к трем мыслителям, которые рассуждали насчет природы рассматриваемого субъекта. Так, Николай Трубецкой отмечал, что джингоизм есть обратная сторона космополитизма. Хотя и космополитизм и провозглашает отдельные принципы от имперского национализма, тем не менее, они обладают общей базой. В доказательство данного утверждения можно привести пример тех социальных и социально-культурных паттернов, которые оставили после себя европейские империи. Так, в Индии и Пакистане, страны с множественным этническим составом, английский язык и элементы британской культуры, такие как игра, в крикет являются наследием колониальной эпохи. Тоже самое можно сказать и про Францию с ее концепциями франкофонии и Франсафрики. Русский язык как политический компонент и испытывает вызов со стороны местных языков в борьбе за статус, но, тем не менее, русский язык остается главным техническим языком в постсоветских странах, где знание, которого предоставляет большой объем знаний. Сейчас происходит геополитический подъем Китая, рост китайской экономики и связанная с этим профессиональная деятельность иностранцев, предоставляет базу для карьерного роста, что, безусловно, предоставляет статус для изучающих иностранцев. Китай как государство гегемон создает свою стержневую культуру. Конечно, Китай исторически является ядром восточноазиатской культуры, где конфуцианство и китайская письменность легли в основу восточноазиатских культур, в рамках региона. Но сейчас Китай формирует уже глобальную культуру, где, данный процесс происходит косвенным/естественным путем, как пример с языком. Китайский язык, теперь больше не является этногеографическим языком, языком региона, страны, этноса, китайский язык это уже технический язык, который объединяет народы мира (пример, когда я учился в Китае студенты из России и Туркменистана говорили друг с другом на китайском языке, данный бытовой пример может являться индикатором того, что русский язык как советский компонент или конструкт потерял свою актуальность в постсоветском Туркменистане в процессе де-советизации и де-русификации, а знание китайского языка предоставляет профессиональные возможности), и, следовательно, создает космополитическую базу.
Другой существенный элемент постиндустриального общества, это наличие стержневой культуры. Концепция стержня была предложена С. Хантигтоном в его знаменитой работе о столкновениях цивилизаций, где автор выдвинул идею о стержневой стране цивилизации. Здесь, мы выделяем концепцию стержневой культуры. Концепция Хантигтона весьма утрирована и в полной мере не отображает геополитических реальностей политического устройства мира. Доминирование единственной цивилизации, приводит к периоду пре-модерна, и в период до начала процесса глобализации. Даже такой ярый анти-западник как Дугин отметил, что политическое доминирование одной этнической группы может представлять угрозу для России, или если западно-европейские государства откажутся от своих универсалистских прав, и будут следовать исключительно европейской культуре, то это подорвет их моральную легитимность вне Европы, и подорвет их статус как средних держав, к примеру, авторитет Франции в Африке. Поэтому, формирование инклюзивных институтов происходит в бывших имперских государствах, где стержневая культура (британская, французская, влияние немецкого образования и интеллектуальной мысли на культуру Европы, универсализм американских ценностей или идентичность советского человека) объединяет различные народы. Базис стержневой культуры создается при военном, экономическом доминировании гегемона. Французская культура стала стержневой для западно-африканцев и вьетнамцев. Английский язык является средством коммуникации в США для не-европейских народов, скажем друзья среди которых индейцы, афроамериканцы и гавайцы. Здесь, английский язык и американский образ жизни, набор ценностей и т.д. выступают в роли стержневой базы, основы, вокруг которых держится стержень нации. Для интереса стоит добавить и феномен движения Black Lives Matter в контексте интерпретации российских западников-либералов. Мы сами не будем вдаваться в природу данного движения, но отметим его социальный феномен. Актуальность движения БЛМ представляется в том плане, что Запад перестал быть Западом, теперь Запад является глобальной космополитической культурой, или мега-структурой, которое определяет развитие человечества. Наличие социально-культурного плюрализма, и политика толерантности отображает данную тенденцию. Запад, можно назвать мега-структурой, которая стала домом для всего человечества, и такие социальные явления как продвижение нацменьшинств, ЛГБТ и т.д. являются индикатором данного процесса. Российские западники-либералы, несмотря на свою приверженность Европе и западной культуре, считают, что данные тренды космполитизации Запада заложили основу гибели западной цивилизации. Консерваторы, вне зависимости от своего ранжирования, считают западный космополитизм угрозу европейской цивилизации. Мы не будем вдаваться в идеологические баталии, то отметим, что развитие именно неомарксизм и левый либерализм заложили основу космополитизма. Даже если узреть в корень, то марксизм и либерализм, т.е. социал-демократия является продуктом европейской цивилизации (на это указывал еще Хантингтон в книге «Кто мы», показывая, что марксизм пришел в США с наплывом европейской интеллектуальной мысли в период Второй мировой войны, и позже начав вытеснять классическую англо-саксонскую культуру). Поэтому, исходя из логики истории и происхождения интеллектуальной мысли марксизма и либерализма, то мы поймем, что они продукт европейской цивилизации, и, не смотря на то, что Запад и стремится нивелировать концепт империи, тезис Трубецкого о том, что джингоизм и космополитизм – это две стороны одной монеты здесь подтверждается.
И третий существенный элемент, это тезис о социальных конструктах. Данная идея была предложена знаменитым французским философом Мишелем Фуко, где философ утверждает о том, что социальные конструкты динамичны и могут меняться в зависимости от динамики политических, социальных процессов. Здесь, наиболее яркий пример – это распад советского геополитического пространства и геополитический подъем Китая. Россия является ведущей политической силой в евразийском геополитическом пространстве. Современное влияние России на постсоветское пространство строится не только на институтах в лице ОДКБ и ЕАЭС, но и в рамках мягкой силы, что объясняет ярую реакцию МИД РФ на снижение статуса русского языка. Сейчас советские социальные конструкты, такие как русский язык, общие паттерны мышления т.е. менталитет и демографическое присутствие европейского населения бывшего СССР переживает кризис. И в данном отношений, мы наблюдаем, что русская стержневая культура, которая создала социальную базу для советской модернизации в бывших советских странах, переживает определенный вызов и кризис. К примеру, не смотря на то, что российское образование и считается одним из лучших, не-европейская молодежь центральноазиатских республик видит альтернативу в обучении в Европе, США и Восточной Азии. Это, в свою очередь формирует новые социальные связи, и стирает евразийскую идентичность нового поколения. Одним из наиболее ярких примеров является статус русского языка. Сейчас его доминирующий статус оспаривается другими языками на уровне общественно-политических дебатов в Беларуси, Украине и Казахстане. Т.е. мы видим, что без наличия основной политической конструкции в виде всесоюзной компартии и центра из Москвы, русский язык как политический конструкт испытывает вызов со стороны местных идентичностей. Помимо всего прочего, ослабевает связь между бывшими союзными республиками, где европейские страны СССР стремятся в Европу, по крайней мере их определенная часть населения, а молодежь исламских регионов бывшего СССР – Кавказ и Центральная Азия идентифицирует себя с исламским либо азиатским (в широком понимании) миром. Поэтому сейчас происходит медленная дезинтеграция советских социальных паттернов. Китай, напротив, укрепляет свое влияние. Развитие китайской экономики и китайского языка привело к тому, что начали создаваться новые социальные паттерны, и Китай стал площадкой для глобальной коммуникации, благодаря своей экономике и образованию. Здесь, можно отметить, что благодаря образованию, Китай может настоять на продвижении не-западной модели афро-азиатской идентичности, как глобального феномена, но развитию этой инициативы может затормозить китайская наступательная политика в АТР и ярое противостояние с США по принципу баланса сил.
Таким образом, мы видим, что формирование инклюзивных институтов, происходит в рамках социальных конструктов. Инклюзивность – это широкий/глобальный социальный конструкт, который сформировался в ходе длительного и сложного социального процесса. С точки зрения материалистического восприятия истории и мира, инклюзивность – это социальное восприятие социальных групп, в рамках общей, универсальной и стержневой культуры. К примеру, американских граждан не-европейского происхождения объединяет английский язык, а концепт инклюзивности дает им гарантии прав человека и реализации своего творческого потенциала, в зависимости от личностных устремлении, т.е. американская мечта и является социальным конструктом американского варианта инклюзивности.
Исходя из вышеизложенных идей, можно понять, что инклюзивность является продуктом европейского империализма/космополитизма. Классическое понятие нации, исходит из европейского понимая, нация – это не сбор людей по расовому, этническому, лингвистическому и региональному признаку. Нация – это объединение людей, которые сумели создать империи, и проецировать свое влияние различными средствами. Поэтому, особенно в странах СНГ существует путаница между понятиями «нация» и «этнос». Исходя из этого, можно утверждать, что малые народы, особенно, такие как дунгане, чеченцы, ингуши стремятся сохранить свою идентичность, и из-за своих размеров они не смогут чисто технически выработать инклюзивную идентичность, что для них будет означать ассимиляцию и потерю идентичности. Поэтому, с точки зрения социальной организации, становится ясно, почему среди малых народов, социальная организация общества строится на иерархической модели родоплеменных отношений, т.е. клановости. Также, малые народы заняты в своей хозяйственно-экономической деятельности в области сельского хозяйства, либо производства продуктов питания. Данные условия формируют базу для сохранения клановой структуры общества, в отличие от индустриальной либо постиндустриальной сферы производства. Поэтому, британский концепт о примате (либо доминировании) прав человека и нации-государства лежит в основе западной системы ценностей. Он зародился не в ходе измышлений философов либо в ходе политических дебатов, а является прямым отражением социоэкномических процессов в период первоначальной урбанизации и индустриализации европейских держав. Поэтому, среди малых народов, в их системе ценностей и восприятия мира будут доминировать эксклюзивные установки на уровне социальных отношений.
Поэтому, инклюзивность является сложным историческим продуктом формирования космополитической культуры ведущих европейских нации-государств.
Развитие инклюзивных институтов на примере Казахстана
«У меня примерно половина класса уехала, — рассказывает он. — Многие в Сибирь уезжают. В большей степени это русские, казахов меньше. Решение поступать в Москве определили два фактора: качество образования и осознание России своей родной страной. Я не чувствовал себя своим, не вписывался в государственность Казахстана, хотя провел там большую часть своей жизни. Лет с 12-13 я не мог избавиться от ощущения, что меня заставляют чувствовать себя гостем в этой стране. Получалось очень странно: город, в котором я живу, — мой, а страна, в которой он находится, — нет». Это слова некого Артема, которые приводятся в статье прямо под словами данного персонажа «Меня не считали за своего». Разумеется, учитывая то, что это СМИ и им необходимо отнестись с «пониманием», так как целью современных СМИ стал бег за хайпом, так что заголовок не должен вызывать сомнения. Но, тем не менее, слова данной персоны отображают настрой части казахстанского социума.
Проблема развития инклюзивных институтов в Казахстане, заключается в самой той геополитической структуре советского устройства. Как было отмечено в предыдущей главе, инклюзивные институты являются продуктом в бывшем имперских нации-государств. Проблема казахстанской инклюзивности уходит корнями еще в советские времена, когда была сформирована определенная социокультурная и социально-политическая среда. Хотя и советская коммунистическая идеология и провозглашала интернационализм высшей ценностью на пути к построению светлого бесклассового общества, на деле советская политика модернизации и национальная политика отличались от официальных речей советской идеологии. Данный процесс, впоследствии, заложил динамику и формат современных социальных процессов на постсоветском пространстве. Основная проблема советской системы заключалась в доминировании европейских этносов. Российская империя считалась одной из наименее индустриально развитых государств среди европейских империи, и становление процесса индустриализации и урбанизации пришлось на советский период.
В ходе обретения Казахстаном независимости и азиатских республик СССР, представители европейских национальностей, преимущественно русские оказались в иной для себя геополитической реальности, поэтому тезис «меня не считали за своего» стал основным для их социально-культурного и политического восприятия. Но нам необходимо понять корни эксклюзивной идентичности, и откуда они происходят. Данный процесс исходит из советской эпохи, и в основе славянской эксклюзивной идентичности лежит три процесса:
Славянское/европейское ядро стало движущей силой модернизации обширного советского пространства;
Основной процесс индустриализации, впоследствии сформировался в виде урбанизации и развития городов, где большинство составляло славянское население;
Сосредоточение славянского населения в городах, создало определенную и отличную социально-культурную атмосферу в городской среде, например, доминирование русского языка.
Все эти процессы сформировали эксклюзивную славянскую идентичность в Казахстане, в контексте стержневой русской, космополитической культуры.
Советское правительство не стало формировать азиатский/мусульманский пролетариат, а сделало упор на переселение европейских народов в азиатскую часть СССР, где они стали носителями урбанистической культуры. Данный процесс осуществлялся в рамках определенных программ и стратегических расчетов. Так, Збигнев Бжезинский отмечает, что политика расселения этнических русских/славян в СССР была в большей степени сформирована под влиянием фактора внутренней безопасности, где основное расселение славян было сосредоточено с ядерными объектами Советского Союза. Но, очевидно, что переселенцы из России, Украины и Беларуси были в большей степени вовлечены в процесс индустриализации и урбанизации страны. Восточные народы, преимущественно оставалась в сельской местности, и, не смотря, на доминирование коммунистической идеологии, село как социальная база способствовала сохранению традиционных и премодернистких социальных паттернов восточных народов, в особенности малочисленных народов, таких как дунгане, чеченцы, ингуши и т.д.;
Переселенцы из европейской части СССР, создали свой социокультурные паттерны внутри крупных городов в Советском Союзе. Как известно, основная часть городского населения в азиатских республиках СССР составляло русское население, и соответственно города, если их рассматривать не как объекты инфраструктуры, а как своеобразный социальный мир, со своими социальными конструкциями, то становится ясным, что в советский период восточные народы и переселенцы из европейской части жили в параллельных мирах. Как было указано выше, сейчас советские социальные конструкты переживают дезинтеграцию, это выражается в том, что часть европейского/русского населения испытывает негодование и тревогу перед процессом «казахизации» (комментарии русскоязычного пользователя ФБ). Но возникает вопрос, что такое «казахизация»? численное преобладание, активное внедрение языка или иной социокультурный пласт мышления? В любом случае, страх «казахизации», раскрыл не состыковку и слабость советской системы, где существовал перевес и приоритет европейского населения. Начавшийся в 70-ых гг., демографический взрыв у мусульманских народов СССР, и последовавшая миграция неевропейских народов в города после распада Советского Союза, создал явную или мнимую угрозу идентичности русскоязычного населения. Данная форма эксклюзивной идентичности была сформирована в советский период, и экономическое распределение труда только закрепила данную социальную реальность.
Здесь, можно привести слова казахстанского журналиста Джанибека Сулеева: «Чтобы хоть как-то разобраться в этом вопросе, необходимо вспомнить ситуацию, которая сложилась еще в советском Казахстане. Сегодня, когда передовые страны вошли в постиндустриальную эпоху, мерилом прогрессивности государства уже не является фактор наличия или отсутствия рабочего класса, а еще точнее, класса квалифицированных индустриальных работников. Но с другой стороны, все более или менее сильные и весомые в экономическом плане государства на соответствующем этапе имели этот самый класс. И Казахстан, будучи в составе СССР, тоже имел реальный отряд рабочего класса. Однако при этом вряд ли можно категорически утверждать, что он присутствовал и в казахском дискурсе. Поскольку в Казахстане основной костяк индустриальных рабочих составляли представители славянских наций, тогда как казахи в основном жили в сельской местности. К примеру, возьмем Алма-Ату, столицу КазССР. Ведь она была не только административным и культурным центром, но также крупным, даже по советским меркам, индустриальным городом. Иными словами, Алма-Ата не была похожа на Канберру или Бразилиа, где отсутствовали крупные промышленные предприятия. Будь так, то казахи однозначно превалировали бы в составе столичного населения. А в силу причин обратного свойства казахи в своей же столице не составляли и 25 процентов населения. Отсюда знаменитая шутливая фольклорная формула: «Алма-Ата – это столица казахов, это квартира русских, это столовая уйгуров» (вольный перевод с казахского). Ехидная, но на самом деле очень даже точная характеристика. До сих пор в том же «Фейсбуке» можно встретить рассуждения о том, как бесстыдно угнетала советская власть казахов, не давая им жить в городах, где до сих пор все русские обеспечены квартирами. Спроси обывателя, почему так происходило, и мало кто даст адекватный ответ. Самое большее – объяснят это происками неказахов. Между тем ответ прост: преобладание неказахского населения в Алма-Ате (да и во многих других больших городах) объяснялось тем, что казахи за годы советской власти так и не успели сформировать свой полноценный национальный рабочий класс. Тогда как в составе управленцев, то бишь в советской и партийной номенклатуре, а также в рядах творческой и научной интеллигенции присутствие казахов было очень даже ощутимым (подчеркиваю: тут мы говорим, прежде всего, о столице). И представители этих групп получали квартиры.»
«Люди с аграрным мышлением и соответствующими инстинктами хлынули в города – вот что происходит на протяжении всех этих лет. Именно поэтому у нас очень быстро происходит процесс архаизации сознания (невинные, на первый взгляд, пресловутые салт-дастуры казахского народа, вышедшие из тьмы веков). И все потому, что в Алматы на заре суверенитета не было даже стотысячного отряда казахского рабочего класса. Причем трудившегося не на АДК и даже не на АХБК, а на заводе тяжелого машиностроения или на станкостроительном производстве. То есть того самого рабочего класса, который является костяком по-настоящему городского населения в любом индустриально развитом городе».
Исходя из вышеприведенного суждения, можно сказать, что эволюция европейского универсализма не затронула восточные народы СССР, и поэтому это является основной причиной сохранности эксклюзивного социального мышления.
Сейчас, в рамках Казахстана, мы наблюдаем процесс если не распада, то вызова стержневой русской культуры со стороны возрождающейся казахско-мусульманской либо азиатской идентичности. Миграция русскоязычного населения, и в большей степени европейского, предопределена рядом факторов:
Нейрофизиологический. Нейрофизиологический фактор – это видение мира в контексте свой/чужой, где существует восприятие других через призму страха и недоверия. В казахстанской социальной системе нет существенных противоречий между городскими/урбанизированными/европеизированными казахами и русскими, но существует колоссальная разница и ментальное неприятие между городскими русскими и аульными казахами (и в некоторой степени, восточными народами, которые живут преимущественно в сельской местности – турки, узбеки, уйгуры, таджики). Нейрофизиологический фактор идентичности свой/чужой – это вполне закономерное явление, однако, мы должны понимать, что формирование данного типа эксклюзивной идентичности происходило в советский период, городские русские (в целом европейцы) и сельские казахи (в целом азиаты), с вытекающими отсюда паттернами поведения и мышления. Данная тема, в силу особенностей общественно-политической безопасности, разумеется, не освещается массово в СМИ, но, тем не менее, немалая часть русскоязычного населения, и в большей степени вестернизированная молодежь испытывает определенные неудобства и страх перед потенциальным или гипотетическим «казахским национализмом» сельских казахов, что влияет на динамику миграционных настроений и поиска лучшей жизни зарубежом. Данная тема представляется как табу, и поэтому в полной мере не изучена. Также некоторые наблюдатели отмечают данный феномен как «этнический комфорт».
Профессионально-трудовой фактор является естественным явлением в условиях глобализации. В силу политической структуры, которое тормозит экономическое развитие страны, во внешней миграции возрос фактор молодежи. Казахстан, в силу специфики своего развития, где экономика страны, преимущественно ориентирована на экспорт сырья, а правительство не создает соответствующих возможностей, ограничиваясь исключительно формальными акциями (Рухани жангыру), то утечка мозгов в Казахстане весьма сильна. Однако, стоит подчеркнуть, что трудовая миграция, обладает также и своими социальными особенностями. Исследователь BRIF, Александр Рузанов, выделил три категорий молодежи: «Креативные космополиты», «казахстанские россияне» и «консервативные патриоты». В целом, первые две группы населения, в большей степени нацелены на миграцию, и среди них много людей с высшим образованием, либо техническими специальностями. Стоит также отметить, что по уровню дохода данная группа, относительно выше, чем группа «консервативных партитов», и поэтому, здесь переплетаются социальные и идейные факторы.
Другой фактор, который влияет на миграцию – более абстрактный и относительный – это фактор геополитики. Как отмечают исследователи, присоединение Крыма к России в 2014 г., а также вовлеченность Москвы в конфликты на постсоветском пространстве, также сыграли немаловажную роль в плане миграции русскоязычного населения. Но в целом, роль геополитики в миграции населения, не является прямым определяющим фактором, но и не последним. Геополитика – это политические перемены, которые происходят в государстве, и которые непосредственно влияют на политический процесс, а где то и на безопасность граждан. В целом, в рамках миграции можно разделить и социальный и демографический фактор. Тренды миграции нельзя определить через призму геополитики, на краткосрочный и среднесрочный периоды, и поэтому с ее помощью, можно определить долгосрочное видение. В рамках Казахстана можно отметить следующие геополитические факторы: демография, миграция, экономическое развитие и политическая стабильность. К 2050г., в целом, на долгосрочный период, численность казахов, как государство-образующего этноса составит уже 85-90% населения. Также возрастет численность казахстанских узбеков, и других тюркско-мусульманских народов. Численность узбеков примерно может составить 1.5-2 млн. человек, где в районе 2040г., узбеки по численности либо сравняются или обгонят русских. Также уверенно растет численность уйгуров, таджиков, азербайджанцев, турков, и предположительно, чеченцев, ингушей, дунган. Помимо демографического фактора, в Казахстане, может закончиться нефть, и страна вступит в экономический, и как следствие социальный, а затем и политический кризис. Немаловажную обеспокоенность взывает и геополитический курс современного Китая. Активная военная модернизация НОАК и политика по ассимиляции нацменьшинств в СУАР, подчеркивают наступательный характер внешней политики Китая. С геополитической точки зрения, нельзя исключать, что политика Китая может измениться, и демографическая экспансия может стать реальным фактором, что вызовет реакцию у местного населения.
В целом можно отметить, что фактор миграции, это неотъемлемая часть системы инклюзивной идентичности. Инклюзивность – это система, при которой поддерживаются социальные нормы и стандарты прав человека. Казахстанская система идентичности – многостороння, и при этом миграция является фактором – выразителем данной идентичности. С точки зрения миграции, доминирует европейское население. Сейчас, Казахстан вступил в период значительных трансформаций, где демография как ядро и фундамент, меняет социальный строй и структуру общественных отношений. В частности, стоит также отметить, и о возрастной идентичности европейского населения Казахстана. Сейчас, основной период водораздел идет между советским поколением, родившимся с 1950-1980 гг. и с 1980-по настоящее время. Особенностью взрослого поколения, заключается в том, что они являются носителем культуры советских системы ценностей, которой был уместен некоторый шовинизм по отношению к людям азиатских национальностей. Большинство представителей данного поколения, воспитаны в духе «Бремени белого человека», и подводные камни советской политики модернизации и ее расово-этнического характера это демонстрируют. Молодежь, особенно родившаяся в поздний период Советского Союза и в постсоветский период, демонстрирует тенденций к европеизации и космополитичности мышления и ценностей. Стоит отметить, что взрослое поколение, на подсознательном уровне, воспринимает Казахстан как часть бывшего СССР и общего геополитического пространства с Россией, отсюда и выражение «телом в Казахстане, умом в России», или такой символизм, как георгиевские ленточки, которые по сути говоря стали символом России и ее геополитики, после Майдана. Славянская молодежь Казахстана демонстрирует в некоторой степени иные тенденций, как и их соответственники в России. Молодежь в большей степени ассоциирует себя с Европой и Западным миром. Так, среди городских русских, украинцев, белорусов, евреев, немцев и поляков, немало желающих иммигрировать в страны Запада. Преимущественно это выражается молодежью богатого, среднего и около среднего классов. Но, в целом, несмотря на то, что представители славянской молодежи хотя и родились в период независимости и новых геополитических условий, они в целом демонстрируют нейтральное отношение к Казахстану. Казахстанский патриотизм – это в большей степени прерогатива и социальная ценность «консервативных патриотов» (по Рузнову), и в большей степени казахстанский патриотизм – это 1) продукт административно-бюрократического аппарата; и 2) прослеживается некоторое геополитическое влияние России, как одного из инструментов по сохранению влияния России. В целом, представители славянской молодежи, особенно городской в таких космополитических городах, как Алматы и Астана, а также Северного Казахстана, сохраняют политический нейтралитет, и считают, что им политическая жизнь Казахстана не интересна. Митинги против, так называемой китайской экспансии, это подтвердили, где митинги прошли преимущественно на Юге и Западе страны, а часть русскоязычных их восприняла враждебно.
Как вывод, можно отметить, что представители европейских национальностей, которые родились после распада СССР, будут продолжать мигрировать. Как отмечают исследователи, миграция из Казахстана либо останется на нынешнем уровне, либо увеличиться. Скорее всего, поколения европейцев, которые родились в период после распада Советского Союза, будут мигрировать, и в целом можно выделить два основных периода: первый, это 2010-2035, и второй, 2035-2050 гг. В первый период, люди в большей степени будут мигрировать по экономическим, социальным и личностным причинам. Так, утечка мозгов и поиски жизни с высоким велфейрем об этом говорит. С 2035 г., в рамках усиления миграции, будут доминировать две тенденций: с одной стороны, увеличится доля самих мигрантов азиатских народов, в том числе среди казахов, а также доля уезжающих русскоязычных. Среди казахов и других азиатских народов, уже сформировался класс специалистов в технических, научных, а также творческих областях. Ухудшение экономической ситуации, а также влияние мировоззренческого фактора, или политической ситуации, будут способствовать миграции населения. На миграцию европейского населения, скорее всего будут влиять следующие факторы: вышеупомянутый «этнический комфорт», перемена ценностей у молодого поколения, которое осознает себя как европейцы, и приверженцев космополитической и консьюмеристской культуры, и ухудшение экономической и политической ситуаций. В целом, поколение русскоязычных от 20-50 лет, в своей социальной идентичности, ориентируется на консюмеризм и комфорт. В случае обострения политической ситуаций, либо войны, кризиса, то данная категория населения мигрирует в первую очередь.
Казахстанский социально-политический процесс, обладает своей спецификой и особенностями. И демография, как фундамент, определяет данные тенденций. В рамках казахстанского социально-политического процесса, можно выделить такое явление как «феномен Астаны». Как правило, в ходе состава Советского Союза, в Казахстан было переселено множество людей европейских национальностей из европейской части Советского Союза, и Целиноград стал центром данной политики в 50х-начала 70х гг. Но после распада СССР и смены социальных трансформаций, отток европейского населения происходил под влиянием различных факторов. Астана, была объявлена столицей независимого Казахстана в 1997 г., и это способствовало миграции населения (преимущественно казахов) из различных регионов страны в столицу, при поиске новых перспектив. Приток казахов в бывший Целиноград, привел к росту оттока русскоязычных, как минимум в соседние северные регионы, как максимум в Россию и Германию. Согласно статданным, уровень казахов поднялся с 17.71% в 1989г. до 41.83% в 1999г., и до 69.83% до 2009г., где уже к середине 2010ых, казахи стали составлять почти 75-80% населения Астаны. Количество русских напротив упало, русские составляли 54.10% в 1989 г., 40.55% в 1999г., и 19.94% в 2009г. Данный процесс получил название «феномен Астаны», и он полностью отождествим с феноменом «этнического комфорта». Учитывая прирост населения казахов, а также других тюркско-мусульманских народов, особенно узбеков и уйгуров, то доля азиатов, в целом, возрастет от нынешних 75-78% до 90-93% в районе 2050г. Это будет иметь социальные, культурные и политические последствия. Нынешний этнический состав Астаны оформился приблизительно в начале 2010-х, когда казахи стали доминирующим этносом. В данном случае, количественные изменения привели к качественным трансформациям.
В целом, «феномен Астаны», можно рассматривать в контексте геополитических изменений. Геополитика отмечает фундаментальные политические перемены и изменения. Доминирующее положение русскоязычных оформилось в советский период, и представляет с собой доминирование европоцентрической системы. Здесь хотелось бы привести один интересный, жизненный пример. В ходе беседы с человеком советской закалки, из научной среды, данная персона отметила, что формирование Казахстана как моноэтнического государства, или государства с преобладающими тюркскими и мусульманскими группами, это представляет угрозу для самого Казахстана. Люди советских взглядов, которые возможно и привыкли к фактору в то время существовавшего этнического комфорта, и для них демографический приток казахов, в частности, а также других не-европейских народов кажется угрозой их существованию. Феномен Астаны утверждает о том, что происходит качественный сдвиг в силу количественных изменений. В частности, стоит отметить, что в ходе проводимых социологических исследований, многие респонденты европейских национальностей отмечают, что их мотивом миграции из Казахстана являются такие факторы, как язык, экономические и социально-экономические перспективы, коррупция и ряд других факторов более локального характера. Но в большей степени мигранты мотивированы фактором идентичности.
Социальные институты в переходный период
Казахстанская идентичность как часть общественно-политической системы существует из автохтонной казахской/тюркской среды, и советско-имперской модели. Здесь, сразу стоит отметить, что советско-имперская модель, под которой подразумевается великодержавный шовинизм, не означает примитивного расизма, где подразумевается доминирование одной этнической группы. Здесь стоит привести слова знаменитого славянофила Данилевского о том, что шовинизм и космополитизм – это две стороны одной медали. И здесь, термин шовинизм, с точки зрения конструктивизма, означает ту систему социальных институтов и связей, который выработались в советский период. К ней относится и доминирующий статус русского языка. То есть русский язык это не просто средство коммуникации, но и форма социального института. Для представителей национал-патриотических кругов, русский язык является элементов колониального прошлого, поэтому они так и стремятся его искоренить. Для рядового обывателя, это скорее всего как наиболее удобное средство коммуникации, так как изучение казахского языка требует определенного времени, и затрат. В частности, национал-патриотические группы поднимают вопрос о применении казахского языка в деловой среде, где место, «монополизировано» русским языком. Стоит отметить, что языковая проблема является отражателем динамики социальных и политических процессов в казахстанском социуме, и в любом случае, она будет иметь тот или иной социально-политический эффект.
Советско-имперская модель, в контексте социальных институтов, в большей мере ориентирована на Россию, и косвенно на европоцентрический мир. Стоит отметить, что социальные паттерны советско-имперской модели, дали начало европеизации и вестернизации. Здесь, очень важно понимать и ощущать грань между социальными факторами и политическими. В динамике социальных факторов, русский язык служит своеобразным маркером, при котором можно достичь каких-либо условий. Русский язык является инструментом как и пророссийских сил, так и прозападных. Пророссийские силы делают упор на статусе «жертвы» русского языка, в то время как для прозападных групп, русский язык скорее всего является инструментом контакта с внешним миром, так как не все в необходимой степени владеют английским языком, либо объем материалов на казахском языке весьма ограничен. Поэтому, русский язык служит механизмом контакта с внешним миром. Также обращает на себя внимание тот факт, что ряд исследователей выдвигал ряд вопросов, который касался статуса русского языка, и может ли он «успокоить» радикальные пророссийские группы. Но данный вопрос изначально противоречит сам себе, имперские силы, выступающие за Путина и его «русский мир» весьма однородны, и статус русского языка, даже признание его государственным, наравне с казахским, ни в коем случае, не повлияет на политическую ситуацию, или их удовлетворенность ситуацией. Как сказал скандально известный российский политик русско-юристкого происхождения В. Жириновский, Казахстан и другие бывшие азиатские республики СССР могут существовать в рамках, среднеазитаского федерального округа, со столицей в городе «Верный». Поэтому, политическое значение русского языка во внутренней политике отражает преимущественно социальную направленность. К примеру, старшее поколение казахов, выросшее в советское время, в большей степени владеет казахским языком, и в политическом отношений придерживается тех или иных пророссийских взглядов. Молодое поколение казахов, более вестернизировано, и для них, знание русского языка – это доступ к информации, которая формирует их идентичность. Поэтому, знание языка, не может служить фактором, который смягчает политическую ситуацию, тем более расистские взгляды пророссийских сил (не всех), могут быстро подорвать доверие к России в политическом плане.
С точки зрения теорий международных отношений, социальный конструктивизм утверждает, что политическая система состоит из конструкций, которые сложились в тех или иных обстоятельствах. Также данный термин был предложен французским философом Фуко, который утверждал, что конструкций – это структура, систематизированная различными социальными институтами. К примеру, европоцентризм, который выражается в географии, и географических обозначениях. Для европейцев Ближний Восток будет «ближним», в силу его естественного географического расположения к Европе, для жителей Кавказа или европейской части России, это скорее всего будет Южной Азией. Для жителей региона Центральной Азии – это скорее всего будет Ближним Западом. Или знаменитый палестинский писатель и основатель ориентализма Э. Саид, который изучал культурную колонизацию Запада, что выражалось в социальных отраслях западных наук, по отношению к Востоку. Таким образом, социальный конструктивизм – это набор системы социальных институтов, которые выработались в определенный исторический период, в рамках социальных, культурных и политических изменений, и которые считаются нормой. Алматы, в данном случае является наиболее подходящим примером.
Алматы, в советское время Алма-Ата была союзным центром, и соответственно в Алматы, в то время съезжались большое количество людей европейских национальностей. Это в свою очередь привело к тому, что в рамках городской черты началась формироваться урбанистская культура, и понятие термина «русский», в более широком смысле, и «европейский» стали тождественны термину «советский». В данном случае, советская культура представляла с собой систему норм и ценностей. Вышеуказанные маркеры, такие как «русский», «европейский» (если быть точнее, и говорить более научным языком, то стоить применит слово «европоцентрический») и «советский». В данном отношений, три социальных маркера, которые обозначают идентичность связаны друг с другом, где, существует следующая идентификация:
«Европоцентрический» означает более глубокую систему исторических отношений, где европейские державы сформировали текущий миропорядок. Казахстан исторически также был в сфере влияния европейских держав, сначала Российской империи, а потом и Советского Союза;
«Советский» означает существование Советского Союза и тех социальных и социально-культурных паттернов, которые сложились в то время;
«Русский» в данном случае означает скорее всего не этнос, а своеобразный этнический маркер, который повлиял на формирование данной системы.
В Алматы сложилась особая система отношений, и это конечно выражается на геополитическим уровне. Первоначально Алматы, в советское время Алма-Ата, оформилась советско-имперская модель отношений, где количественный фактор, численного доминирования русских/славян/европейцев, привел к качественной трансформации. Так, знаменитый советолог Збигнев Бжезинский утверждает, что Москва проводила целенаправленную политику по переселению этнических русских и шире европейцев в восточные окраины. Но факт того, что именно славяне составляли большинство в городах, остается несомненным. Во-первых, это говорит, о том, что модернизация в Советском Союзе носила этнический характер, во-вторых, это привело к появлению обособленных социальных институтов у европейских и азиатских народов в СССР, единственные азиатские этносы которые пережили значительную европеизацию – это татары и корейцы. В целом же, такие восточные национальности как казахи, киргизы, азербайджанцы, чеченцы, узбеки и т.д. сумели сохранить автономность своих культур. Также здесь повлиял и материалистический фактор, т.е. экономический, а именно то, что экономика в восточных республиках СССР была преимущественно добывающей, и отсутствие реальной индустриализации в восточных окраинах не способствовало уничтожению феодальных социальных конструкций, которые сумели пережить советизацию, индустриализацию и урбанизацию в СССР. Одним из значимых показателей уровня развития индустриального общества, при его переходе к постиндустриальному уровню, является старение нации, как естественный процесс данной социоэкономической формации. У русских, как и у других европейских народов, падение рождаемости началось после 60ых гг., 20 столетия. Урбанизация и информатизация значительным образом трансформировали социальные паттерны западных обществ, которые перешли от модерна к постмодерну. Русские и другие европейские нации в Советском Союзе, также перешли на данный формат социальных отношений, в то время как восточные народы сохраняли традиционный образ и трайбалисткий тип мышления. К примеру, у казахов и азербайджанцев он выражался в средней степени, у узбеков и туркмен чуть выше, а у чеченцев и ингушей в высшей степени. Поэтому, как вывод можно отметить, что сельская местность и аграрный образ жизни, то есть ведение сельского образа жизни способствовало сохранению феодальных, традиционных социальных паттернов.
Сейчас же, восточные народы, и в первую очередь, такие как казахи, азербайджанцы, узбеки, киргизы, которые обладают государствами, сталкиваются с социальными пертурбациями. Это вызывает определенные аналоги, которые имело месть быть в истории европейских нации. Так, урбанизация в России, исторически, происходила в два этапа: первый, это отмена крепостного права в 1861 г., и второй в период индустриализации в СССР, с конца 20х гг. и которая полноценно завершилась в начале 60ых гг. Урбанизация в бывших азиатских республиках СССР выглядит несколько иначе, так как урбанизация в СССР, и в том числе в других западных странах упиралась на развитие производства и создания индустриально-промышленной базы. Урбанизация в бывших советских республиках по большей мере, опирается на миграцию населения из сельской местности в город, в ту социальную среду и систему ценностей, которая была уже создана европейцами. Поэтому, в данном случае происходит смена и постепенная трансформация социальных паттернов, в городах. Случай Казахстана в данном контексте уникальный. Можно отметить, что важную роль сыграл и географический фактор, где Казахстан как часть Центральной Азии связывает Среднюю Азию с Россией, поэтому расположение Казахстана носит геостратегический характер.
Миграция как показатель развития инклюзивных институтов
Развитие инклюзивных институтов, также можно объяснить и с точки зрения геополитики. Но в данном случае, мы рассмотрим развитие системы социальных паттернов. И одним из наиболее примечательных примеров является миграция. Миграция русскоязычного населения является одним из широких социальных и политических процессов в независимом Казахстане. Мы не будем вдаваться в подробности и цифры миграции, но в целом можно отметить, что за период второй половины 2010х гг., миграция европейского населения из Казахстана приняла стабильный характер. То есть в целом, в год мигрирует приблизительно 33-38тыс. человек европейских национальностей. Как отмечают ряд экспертов, фактор этнической миграции, будет доминировать в Казахстане до 2050г. Миграцию нельзя рассматривать в отдельном ключе, в отрыве от геополитики, и влияния различных политических, экономических, социальных, демографических, а также геополитических процессов. Без учета влияния пандемии COVID-19, миграция составляет примерно 35 тыс. человек. Аналитики отмечают, что в основном мигрируют люди в возрастной категории, в частности от 30 до 49 лет, и в целом от 20 до 50 лет. В целом причины миграции можно разделить на следующие:
Социально-экономические;
Личностные;
Политические.
В казахстанской исследовательской литературе, на государственном уровне, а также на общественно-политическом лидирует социально-экономическая точка зрения, и еще отмечается фактор языка и национальной политики. Но в целом, учитывая социально-политическую идентичность европейских народов Казахстана, можно отметить, что превалирующим, либо одним из превалирующих факторов причин миграции населения является геополитика. Первоначально может показаться, что термин «геополитики» носит весьма размытый характер, и что он не может объяснить причину миграции. Изначально термин геополитика означает влияние фактора географии на политику или поведения государства, но в данном случае, геополитика означает влияние различных факторов, демографического, социального, экономического, региональной политики и т.д. Например, ряд европейцев мигрируют из-за фактора языка и национальной политики. Кто-то может быть мотивирован ростом казахов, которое по их видению и мироощущению нарушает этнический комфорт, который сформировался в советский период. К примеру, часть русских мигрировала из Алматы в 90х и 00х гг., из-за увеличения доли казахов. Пример, Нур-Султана (Астаны), является наиболее подходящим. За одно десятилетие, с конца 90х, и до конца 00х гг., этнический облик Астаны изменился коренным образом, где казахи стали большинством, а русские и немцы стали меньшинством. В Алмате, сложилась несколько иная ситуация. Алматы, в данном случае, очень удобный пример, город, который отражает сформировавшиеся социальные паттерны.
Здесь мы рассмотрим более подробно ряд факторов, которые повлияли на социально-политический облик Алматы, как с одной стороны пророссийского города, с другой стороны, как космополитического центра страны:
Во-первых, Алматы, являлся столицей союзной республики, и учитывая зависимый статус КазССР от Москвы, то в город направлялись кадры с России, Украины, Беларуси;
Во-вторых, численное доминирование славянских этносов привело к формированию отдельной структуры социальных паттернов. К примеру, вопрос о статусе русского языка носит сколько ни политический характер, а геополитический, так как преимущественно старшее поколение европейского населения Казахстана, идентифицирует себя с Советским Союзом, а для Москвы – это инструмент геополитического воздействия;
В-третьих, статус центра союзной республики, давал ряд экономических преимуществ, и поэтому это в свою очередь, создало экономическую базу для развития Южной столицы. В-четвертых, опыт столицы, а также развитая материально-экономическая база в Алматы, создало условия для развития космополитизма. Здесь, также необходимо принимать во внимание и фактор численности русских, который нельзя игнорировать. Слабый отток русских из Алматы, создал для России благоприятную ситуацию, при которой Россия сумела закрепить свой геополитические завоевания. Назарбаев, как руководитель независимого Казахстана, понимал, что проведение интенсивной, либо жесткой казахизации в социально-политическом плане, может привести к югославскому сценарию, поэтому возрождение национальной культуры и системы символов титульной нации проводится постепенно и в ряд этапов. Это в свою очередь, привело к интенсивной ассимиляции казахов в городской среде, где русские, и другие европейские все еще составляют определенное большинство, и в данном случае пример Алматы наиболее подходящий. За период конца 80х гг. и по нынешний период, казахи подверглись в той или иной степени ассимиляции. Но, здесь, стоит разграничить динамику социальных процессов, где социальный контекст отличается от политического. Русский язык, как социальный маркер, стал ведущим элементом в социальной, культурной и политической идентификаций горожан. Большинство казахов, рожденных в Алмате, являются русскоязычными, и русский язык выступает как социальный стержень. С одной стороны, политически, он поддерживается такими категориями населения, как старшее советской поколение, наличие большого агломерата русскоязычного населения, и конечно же, его техническим статусом, где для казахского языка, развития как технического языка потребуется значительное время. Но русский язык стал определяющим социальным элементом в большом городе. Но в тоже время, ряд экспертов утверждают, что знание русского языка не влияет на политические взгляды. Конечно, языковой фактор создает определенный фон, но, тем не менее, знание русского языка не делает казахов автоматически пророссийскими. Поэтому социальная специфика знания русского языка, как социального паттерна, скорее всего, носит социокультурный характер, потому что русский язык открывает доступ к значительному потоку информации, что ведет к социально-культурной трансформации казахов. Но, тем не менее, фактор демографии играет существенную роль. Демография создает прецедент для развития будущей динамики социальных процессов с геополитическим контекстом.
В целом, миграция является отражателем перспектив развития инклюзивных институтов. Что такое инклюзивные институты в Казахстане? Инклюзивность – это когда русский отказывается от своей имперской идентичности, и принимает казахский язык, как часть своей идентичности. Казах отказывается от идей «Казахстан для казахов», и соглашается с присутствием русского (в более широком понимании») культурного элемента в Казахстане. Но в реальности происходят иные процессы.
В частности для описания динамики и природы социальной трансформации, можно привести отрывок «Массовое переселение в города может сыграть злую шутку с культурой. Считается, что город и промышленные ниши разрушают традиции. Раньше, при СССР, города занимали славяне. Как пришлые, они слабо соприкасались с местным сельским казахским населением. Поэтому казахская идентичность жила сама по себе, и ей ничего не угрожало. Теперь ситуация меняется. Казахи активно перебираются в города, осваивают рабочие специальности, знакомятся с другими людьми, их культурой. Многие забывают обычаи предков. При растущей мононациональности потеря этнических кодов обычно происходит очень быстро.»
У некоторой части русского населения Казахстана, их численность примерно можно оценивать в 30-50%, процесс казахизации, где казахов становится больше, а также утверждаются новые символы государственности, которые отличны от советской модели, данный процесс вызывает опасение. И здесь необходимо понять ту логическую взаимосвязь, которая существует между данными процессами. С одной стороны, большинство русских чувствуют себя комфортно в стране, с другой стороны существует определенная морально-политическая поддержка со стороны России. Но в то же время, с другой стороны, идет рост численности казахов и других лиц восточных национальностей, где впоследствии демографические изменения приведут и к широким социально-культурным трансформациям.
Согласно некоторым данным, из 100% процентов русских (под «русскими» в данном исследовании стоит больше понимать европейские народы Казахстана), 40% желают уехать. В данном случае, миграцию необходимо рассматривать через призму демографии. Как утверждает демограф Алексеенко, 60% русских проживающих в Казахстане, составляют люди в возрасте от 40 лет. В целом, с точки зрения миграции, категорию русскоязычных/европейцев, можно разделить на три группы:
Молодежь, в возрасте от 15 до 35 лет;
Люди зрелого возраста, от 35 до 55 лет;
Старшее поколение, от 55 до 90 лет.
Дело в том, что вторая и третья группа интегрированы в экономику Казахстана, даже если их восприятие Казахстана и казахов негативное. Их интегрированность в экономику Казахстана, не позволяет им мигрировать в другие страны, так как отмечают эксперты, русскоязычные более трезво оценивают свой перспективы и поэтому это тормозит процесс миграции. Плюс для старшего поколения, свыше 60 нет смысла переезжать в другую страну, за исключением некоторых личностных факторов и событий. В данном случае, молодежь более мобильна, и готова экспериментировать с переездами. Ключевым фактором, является мировоззренческое восприятие, где старшее поколение идентифицирует себя с Советским Союзом, и как отмечают некоторые эксперты, есть люди, которые верят в восстановление границ СССР, либо гипотетического прихода России. Это преимущественно советское поколение, категория людей, которые родились с 40х до конца 80х. Социологический обзор, отображает интересные моменты, где переходное поколение – люди, рожденные в 70х, и 80х гг., также придерживаются советско-имперской модели восприятия мира.
Исследователь А. Рузанов, выделил в целом, три типа казахстанской молодежи:
Креативные космополиты – 17%. Западно-ориентированная молодежь, проживающая преимущественно в Алмате и Астане. Ценности самореализации, творчества, работы и учебы. Весьма космополитичны в своих взглядах, и в той или иной степени индифферентны к Казахстану и системе его государственности.
Казахстакие россиянине – 33%. Славянская молодежь, ориентированная на Россию. Ценности – семья, друзья, работа. В политическом плане индифферентны к Казахстану, и не отождествляют себя со страной. Преимущественно нацелены на дальнейшую миграцию в Россию.
Патриоты – 50%. Преимущественно казахская молодежь, проживающая в Южном и Западном Казахстане. Ценностный ориентир – семья, друзья, работа, патриотизм.
Напротив, молодое поколение славян в Казахстане, придерживаются космополитических и консьюмеристских взглядов. Данное поколение не отождествляет себя с Казахстаном, и в целом рассматривает Казахстан в качестве трамплина для переезда в другие страны, преимущественно Запада. Также, стоит подчеркнуть, что существует ментальная разница между славянской молодежью, проживающей в Северном Казахстане, и проживающей в Алматы. Славянская молодежь Северного Казахстана более мобильна с соседними регионами России, в силу наличия родственно-товарищеских связей, переезд в Россию для них не составляет определенного труда. А также наличие общего культурно-ментального пространства, и локального геополитического пространства, позволяет им в большей степени адаптироваться в новых российских городах. Славянская молодежь города Алматы, в большей степени вестернизированна. Славянская молодежь, проживающая в Алмате, в силу географического расположения города, его экономики, той или иной степени космополитичности и т.д. не ставит своей целью миграцию в российскую глубинку. Помимо отсутствия перспектив, миграция в российскую глубинку, может привести и к культурному шоку. Славянская молодежь города Алматы (представители казахстанского среднего класса), ставит своей целью миграцию либо в столицу России и в ее крупные города в европейской части страны, либо в страны Запада.
В целом, можно отметить, что миграция является выразителем развития социально-политических процессов в Казахстане. Как отмечают эксперты, Казахстан во втором десятилетии 21 столетия, вступил в процесс формирования моноэтнического государства, с основным центром в демографическом процессе. Сейчас численность казахов достигла 70%, доля русских составляет 19%. В целом доля восточных народов, составляет уже 75-77% от общего населения. Численность европейцев (русские, украинцы, немцы, поляки, белорусы, еврей) составляет около 23-25%, и это число будет падать. По некоторым данным, уже к 2040г. численность русских составит 5-8% от общего населения, а европейцев от 7-9%. Численность восточных народов, уже составит 85-90% от общего населения. Можно предполагать, что к 2050г., численность европейских этносов уже будет составлять в целом 5% от общего населения. Учитывая данные изменения, и усиление процесса казахизации, косвенным образом, через рост численности казахов и других тюркско-мусульманских народов, роста употребления казахского языка в бытовой среде, либо уже прямую госполитику как массовое внедрение казахского языка, переименование городов в Северном Казахстане, это может вызвать психологическое отторжение у ряда русскоязычной молодежи. И одним из проявлений этого, может стать усиление процесса миграции. По некоторым данным, к 2030г. численность казахов составит 80-85%, что может повлиять на усиление миграции славянской молодежи из Казахстана. В целом, если судить по предыдущему десятилетию, то из Казахстана уехало 300тыс лиц славянской национальности. Если опираться, на те тенденций, которые сформировали данный миграционный процесс, то можно предположить, что к 2050г. из Казахстана уедет где то от 750тыс до 1млн человек европейских национальностей, и преимущественно, это будет экономически активное население, в возрасте от 18 до 55 лет. В отечественных исследованиях, в силу казахстанской политической культуры, опускается геополитический фактор. Например, немалое количество русских выражает протест и негодование с усилением процесса казахизации Казахстана, то есть его исторического перехода от колониальной КазССР, европоцентристского СССР в независимый, азиатский Казахстан. Почему выше я применил такие слова как «европоцентрический СССР», потому что в то время были сформированы отдельные социальные паттерны, такие как русский язык как культурный элемент русских, или марксизм, коммунизм как культурный продукт Европы 19 столетия, или маркизм-ленинизм, как культурный проект Советского Союза. Сейчас же, социокультурные паттерны бывшего СССР, или имперского сознания испытывают прямой вызов. В Европе это выражается в националистических и европейских движениях в Украине и Беларуси. В азиатской части бывшего СССР, это выражается в демографических трансформациях, и косвенном влияния азиатских держав, таких как арабские страны, этнически родственная Турция, растущая активность Китая и т.д. Все это подрывает прямо либо косвенно советско-имперские паттерны, и поэтому стоит ожидать, что с начала 30х гг. усилятся тенденций миграции со стороны славянской молодежи (можно предположить, что в год буду уезжать 40-55тыс человек).
Сейчас, Казахстан, в контексте демографического процесса, верно и медленно меняется этнический облик страны. Данный процесс в частности выражается в смене этнического состава в городах, особенно в двух городах республиканского значения. В Астане, данный процесс, произошел за 15-20 лет, в Алмате, данный процесс, происходит в два этапа: первый, конец 80х и начало 2010х, где казахи стали постепенно большинством и второй этап, с конца 2010х и предположительно до начала 2050х гг. где
этнический облик Алматы станет более азиатским. В Северном Казахстане, данный процесс начнется в 40х-50хгг., и он продлится до 70х гг. В целом, среди представителей славянской молодежи, есть группа населения, которая чувствует дискомфорт в нарушений их этнического комфорта, а именно тех социальных паттернов, которые были сформированы еще в советский период. Это касается таких элементов как массированное внедрение казахского языка и его пропаганда, увеличение доли казахов в крупных городах, переселение казахов на Север, система государственных символов и выделение казахской идентичности в независимом Казахстане. Здесь, стоит подчеркнуть влияние двух существенных факторов – геополитического и исторического. Геополитический контекст означает влияние России. Россия как геополитический актор, обеспечивает безопасность и создает гарантию существования советских социальных паттернов, поэтому в данном контексте природа геополитической борьбы Запада и России, отличается от геополитической борьбы Китая с Западом. Борьба России с Западом идет на уровне идей и идентичности, в то время как борьба с Китаем, идет на уровне материальных ресурсов и геополитического влияния жесткой силы. Существование России дает уверенность русскоязычному населению Казахстана, в защите их идентичности от вызова со стороны местной идентичности. И исторический фактор, это изменение демографии в Казахстане. Было бы неправильным считать, что демографический рост идет только у казахов. В советское время, облик Казахстана был скорее славянско-европейским, сейчас же, или в районе 2050г., он станет скорее тюркско-мусульманским. Стабильно растущие этносы – это узбеки (доля в населении составляет 3,18%, + 0,03 п.п.), уйгуры (доля в населении 1,47%, +0,01 п.п.), турки (доля в населении 0,61%) и азербайджанцы (0,60%). Среди этих этнических групп слабой остается эмиграция за пределы Казахстана. В целом можно ожидать, что численность узбеков к 2040г. достигнет 1.2 млн человек, численность уйгуров составит около 500тыс человек, а численность турков и азербайджанцев достигнет около 400-450тыс. вместе взятых. В целом, можно предполагать, что численность тюркско-мусульманских народов уже будет составлять 92-95% от общего населения к 2050г. Таким образом, демографические/количественные изменения могут привести к качественным трансформациям, и преобразованию доминирующих социальных паттернов. Следует ожидать, что к району 2035-2040 гг. оттока n-части (около 500-750тыс. человек) лиц славянских/европейских национальностей в возрасте от 18 до 50 лет. В целом, суммируя вышесказанное можно отметить, что следующие факторы влияют на миграцию европейского населения:
Смена мышления. Поколение зуммеров, родившееся в постсоветский период, придерживается либеральных и консьюмеристских взглядов. Как отметил З. Бжезинский это поколение, выросшее в новых условиях транснационального и глобализированного мира, и для них более приоритетны западные ценности. В частности, в Казахстане, это прослеживается в разнице между славянской молодежью города Алматы и Северного Казахстана, где первые не готовы к переезду в российскую глубинку, и только выбирают для эмиграции Западные страны. Славянская молодежь Казахстана, в большей степени космополитична, и в целом они ставят приоритет миграции. Хотя нельзя говорить, о том, что они полностью и абсолютно готовы к эмиграции, но учитывая их ценностные приоритеты, в случае развития политического конфликта либо полноценной войны в Казахстане, данная группа в своем большинстве (около 70-80%) уедет из страны.
Социально-экономический фактор также играет немаловажную роль. Олигархическая структура экономики Казахстана, а также политэкономическая структура власти, не создают условия для перспектив экономического роста и развития. В случае истощения нефти, то уровень жизни может резко сократиться в обозримой перспективе 20-30 лет, и это будет содействовать усилению эмиграции европейского населения и вестренизированных групп восточных национальностей. Скорее всего, стоит ожидать падение уровня жизни, в районе 2035 г.
Геополитический фактор весьма комплексный в своем содержании. Как было указано выше, он также включает в себя изменение демографической структуры Казахстана, что будет создавать определенные психологические неудобства для тех, кто стремится жить в рамках старой парадигмы социальных паттернов советского периода. И другой фактор, это потенциальное усиление Китая. Тема Китая связана с мнимой или явной синофобией. В целом Китай признает Казахстан стратегическим партнером, и отношения между двумя странами развиваются в положительном ключе экономического сотрудничества, но, тем не менее, политика Китая в Синьцзяне, а также военная модернизация НОАК к 2049 г., свидетельствуют о наступательных намерениях Пекина. Также нельзя исключать того, что строительство 55 заводов в Казахстане, в рамках реализуемого казахстанско-китайского сотрудничества, может привести к увеличению китайской рабочей силы. Все это в целом, будет способствовать дестабилизации ситуации в Казахстане, в районе 2035-2040гг., что приведет к оттоку значительной части населения, преимущественно европейских национальностей и городских казахов, уйгур, турков и т.д.
Фактор геополитики
В целом развитие инклюзивных институтов нельзя отдельно рассматривать от системы международных отношений и геополитики. Под геополитикой, в данном случае мы подразумеваем не саму геополитику в ее классическом понимании политического реализма 20-ого столетия, а скорее как механизм исторического развития.
Развитие инклюзивных институтов может проходить в рамках неолиберальной системы международных отношений. Неолиберальная школа международных отношений была разработана в 70х гг., 20-ого столетия Дж. Наем и Р. Кеохейном. Неолиберализм признает государства основным участником международной системы, но считает, что государства склонны к сотрудничеству, чем к войне, и механизмом международного развития являются международные институты. Основной чертой внешней политики ЕС, является то, что ЕС отвергает реалистический подход в системе международных отношений, и ставит своим приоритетом институциональный подход в международных отношениях.
Международное развитие в конце 60х и начале 70х гг. характеризуется новыми тенденциями становления постмодерна: первое, это постиндустриальное общество и второе, становление и развитие транснационализма и институционализма в международной системе. Для полного понимания развития инклюзивных институтов, нам необходимо посмотреть детально, на специфику развития данных процессов, и с точки зрения неомарксизма, процесс сексуальной революции и становления транснационализма нельзя рассматривать отдельно.
Становление постиндустриального общества. Развитие постиндустриального общества началось в 60х гг., 20 столетия. Становление постиндустриального общества характеризуется радикальной трансформацией социальных институтов западного общества, где одним из наиболее ярких проявлений стала сексуальная революция. Сексуальная революция ознаменовала смену ценностных парадигм, в социальной структуре общества, и стала символом развития и воплощения индивидуализма. Семья, как социальный институт, с политическим уклоном больше не является определяющим фактором в развитии человеческого индивидуума. Благодаря развитию технологии и тех социальных процессов, которые они генерируют, индивид стал свободным, и может открыто функционировать в социуме. Поэтому, крупные города сформировали свой социальные институты, которые базируются на технологической и экономической платформах. Как отметил знаменитый социальный философ 20 столетия – Э. Фромм, в 20 столетии, произошла революция женщин и детей, который стали более эмансипированы от мужского влияния. Дело в том, что экономика крупных городов, постиндустриального общества, базируется на экономике знании. Экономика знаний требует большего профессионализма, и благодаря уровню технологического развития, индивид может поддерживать свое автономное существование. Здесь возникают теоретические вопросы, ведь процесс урбанизации начался в период 19 столетия. Но в 19 столетии, индустриальные города находились в стадии становления, и бывшие крестьяне становилась пролетариями. В городах, происходил разрыв традиционных сельских связей, в частности микросоциума, клан, род, семья и т.д. и психология городов создавала базу для развития индивидуализма. В селах, жизнь людей в некоторой степени, напоминает архаичную структуру первых родоплеменных сообществ, так как жизнь людей регулируется советом «старейшин» или кланом, поэтому консервативные нормы в селе так сильны, поэтому аграрные нации, не прошедшие эволюцию в индустриальные наций, не обладают зачатками материального индивидуализма. Космополитический город, создает определенную социокультурную и психологическую среду, для развития индивидуализма. Тем более с уровнем развития техники, нужда в коллективисткой среде отпадает, и это создает базу для развития индивидуализма, как экзистенциональной формы мышления и действия социальных институтов.
Развитие социального феномена сексуальной революции, стало означать, что патриархально-консервативные паттерны, в большей степени не действуют в обществе, и секс как социальный институт, перестал быть средством создания семьи, а в большей степени подвергся коммерциализации. Технологический уровень социума, позволяет обществу функционировать на индивидуальных основах, а материальное производство определяется технологиями экономики знании.
Становление транснационализма в конце 60х и начале 70х гг. также стало важным моментом. До этого периода, основными акторами в международной среде, выступали наций-государства, которые и определяли международную политику. Со становление транснационализма, неолиберальные институционализм стал определять основою структуру международных отношений. Благодаря развитию технологий, транснационализм создал социальные и затем уже социокультурные связи по всему миру. А международные институты, стали определять основную политику. В международной повестке, стали доминировать факторы социального характера, которые стали определяться как вопросы мягкой безопасности (экономическое развитие, экология, миграция, права человека, культурное сотрудничество и т.д.). Экономическая взаимозависимость, порожденная неолиберальным рынком, и экономикой знаний, создало базу для развития институтов, которые и стали доминирующим элементом международной системы. Наиболее ярким примером, данного развития является Европейский Союз, развитие интеграции между европейскими странами, для решения общих вопросов, на основе институтов и кооперации. Но развитие ЕС, не было бы без идей прав человека и рыночной экономики.
Геополитика оказывает немаловажное влияние на развитие инклюзивных институтов. Развитие инклюзивных институтов, может происходит только в условиях международных институтов, где сотрудничество доминирует над дилеммой безопасности, и поэтому инклюзивные институты обладают универсалистским характером. Развитие наднациональных органов ЕС, не может существовать отдельно от развития инклюзивных обществ внутри ЕС, где мы сейчас особенно видим разрыв между старой и новой Европой, особенно в случае Польши и Венгрии.
Развитие инклюзивных обществ, в данном случае, с постсоветским пространством, сталкивается с рядом проблем. В философском плане, развитие институтов ЕС является продуктом постмодерна, в то время как современная Россия является продуктом модерна. В российской политической культуре, доминирует иерархический подход, который определяет русский язык и советскую/евразийскую культуру, как центральный элемент государственного и общественного устройства. Россия и ЕС, хотя как субъекты международных отношений, и являются многонациональными государствами, но тем не менее, политическая культура в них отличается. Россия, государство, которое все еще находится на уровне развития модерна, и в большей степени упирается на традиционные концепций политической мысли. Это выражено в стремлении защитить евразийскую идентичность России и противостоять западной экспансии. Хотя и ЕАЭС является институциональным образованием, но евразийская интеграция в большей степени, носит геополитический характер, и поэтому Россия, а также другие члены ЕАЭС, в большей степени подстраиваются под политические комбинаций, нежели чем проводят реальную интеграцию, которая требует определенной выработки в той или иной сфере. Поэтому, ЕС обладает системной и институциональной базой в рамках прав человека, демократии, и демократических институтов, которые определяют инклюзивность политической системы и общества. Россия, напротив, уповает на ностальгию, и стремление развития местных идентичностей (казахской, белорусской, украинской, чеченской, татарской и т.д.), воспринимает как признаки «фашизма» и т.д. То есть Россия видит исключительно единственную иерархичную структур социокультурной модели, на которую ориентирована идеология евразийства. В частности, в Казахстане, это выражается в миграции сторонников России и ее евразийского выбора, которые испытывают психологический дискомфорт перед нарушением уровня этнического комфорта. К примеру, языковая проблема Украины, Беларуси и Казахстана, не является вопросом внутренней политики данных государств, а это механизм воздействия
Вывод
Развитие инклюзивных институтов в Казахстане, требует комплексного подхода, особенно развития экономики. Инклюзивные институты, как социальный процесс не могут возникнуть сами по себе, и являются продуктом постиндустриального общества. Развитие инклюзивных институтов, происходит в двух стратегических условиях, первое, это развитие экономики знаний, которое происходит из производящей экономики, и второе, это развитие постиндустриальных социальных паттернов. Но, государства Центральной Азии, из-за процесса ретрадиционализации, превращаются в государства общины. Это ярко выражено в таких странах, как Туркменистан, Таджикистан, и Узбекистан. В Казахстане, и Кыргызстане, данная тенденция, имеет место быть, но несколько в меньших масштабах. Сейчас, традиционные центральноазиатские общества переживают столкновение традиции и модерна, слома старых патриархально-консервативных социальных норм. Стоит отметить, что развитие постиндустриальных социальных норм, происходит в новых условиях, благодаря процессу глобализации, и повышенной социальной коммуникаций. Так, Казахстан наиболее яркий тому пример, как государство, участвующее в глобальных экономических процессах, но где наиболее и часто выражены социальные конфликты, на основе вопросов идентичности. В Туркменистане, и Таджикистане, в силу специфики экономического процесса, данные тенденций носят латентный характер, и скрыты от взора.
Проблема развития инклюзивных институтов, заключается в том, что в Казахстане, и в целом в странах Центральной Азии, функционирует олигархический формат экономики, который преимущественно ориентируется на сырье. Отсутствие развития реального экономического производства, приводит к архаизации и ре-традиционализации социума, что мы наблюдаем особенно в Туркменистане, и Таджикистане. В Казахстане, происходит слом традиционных социальных паттернов, при процессе урбанизации казахов, который начался после распада СССР. Отсутствие реального экономического производства, не приводит к формированию сетецентричной структуры общества, при котором могут быть реализованы идея прав человека, потому что традиционные центральноазиатские социумы, преимущественно делают упор на коллективистские структуры (семья, род, клан и т.д.). Поэтому, олигархическая структура политэкономии Казахстана и других государств Центральной Азии, а также ре-традиционализация социокультурной сферы обществ Центральной Азии, ведет к замораживанию эволюционного процесса.
Другим существенным аспектом, который влияет и определяет формат развития инклюзивных институтов, является геополитика. Нынешний геополитический курс России, направленных на сохранение традиционного влияния, и традиционный формат геополитики, ведет к торможению развития инклюзивных институтов. На данный момент, российские приоритеты в области внешней политики и безопасности, определяются преимущественно вопросами сохранения советских социальных паттернов, где в первую очередь фокус безопасности сосредоточен на таких государствах-соседях, как Украина, Беларусь, Казахстан, и другие государства постсоветского пространства. Россия, в лице Путина, в первую очередь, видит экспансию НАТО и ЕС, как угрозу своему существованию, где экспансия Запада подразумевает экспансию социальных и политических институтов. Тем временем, экспансия Китая рассматривается как второстепенная угроза, и даже третья степенная, где природа политических режимов России, Китая и стран региона Центральной Азии схожа, поэтому угроза Китая носит в большей степени несколько гипотетический характер, на долгосрочную и даже историческую перспективу. В целом, Казахстан находится в общем геополитическом пространстве с Россией, где ряд потенциальных устремлений и заявлений российского политического руководства ирредентистского характера имеют деструктивный характер, на казахстанский социум, способствуя усилению местного национализма, поэтому общая геополитическая структура евразийского пространства тормозит развитие инклюзивных институтов. Другим немаловажным социальным фактором, или процессом явлением является активная миграция европейского/славянского населения в Казахстане, в-первую очередь молодежи. Хотя на различных интернет – ресурсах, научных статьях и высказываются идей, что русские/славяне/европейцы мигрируют из-за экономических, социальных и иных перспектив, хотя языковой фактор также отмечается, но казахстанская политическая культура ставит табу на изучении природы и специфики этнической миграции в ее детальном отношении. В большей степени миграция европейского населения Казахстана связана с вопросами идентичности и геополитики. Русские, проживающие, в Казахстане, в основной массе ориентируются на политический и экономический комфорт. В случае усиления реальных кризисных тенденций, таких как внутриполитический кризис, серьезный экономический спад, и как следствие социальный кризис, демографическая экспансия Китая и т.д. европейское население Казахстана, и в особенности экономически активное население, в возрасте от 17/18 – 50/55 лет предпочтет эмиграцию на историческую родину либо экономически развитые страны Запада. Поэтому, русская/славянская/европейская миграция из Казахстана является логическим следствием геополитических процессов, происходящих на евразийском геополитическим пространстве.
Следовательно, необходимо отметить, что развитие инклюзивных институтов в Казахстане, зависит от комплекса разных факторов, которые имеют то или иное влияние на формирование инклюзивных институтов. Можно отметить, что инклюзивные институты, как социальное явление, уже существуют в Казахстане, но они в большей степени европеизированной и космополитичной молодежи городов Алматы и Нур-султана. Но социальная и, пожалуй, социально-психологическая проблема данной группы молодежи является то, что они не отождествляют себя с Казахстаном, как политическая группа, и вне зависимости видят свое будущее в экономически развитых странах Запада, и только небольшая часть готова участвовать в общественно-политической жизни страны. Таким образом, факторы и социальные паттерны ретрадиционализации укрепляются в Казахстане и других странах региона. Основная причина, которая тормозит развитие инклюзивности в Казахстане, в ее экзистенциональном значении, это отсутствие реального экономического развития и олигархическая структура экономики.
Развитие инклюзивных институтов в Казахстане и странах Евразийской интеграции
Доклад
Авторы: Г.Жусипбек, Ж.Нагаева
1. Концепция «Инклюзивное развитие». Что представляют из себя понятия инклюзивное развитие и инклюзивные институты?
2. Опыт европейской интеграции
3. Факторы сдерживающие инклюзивное развитие в Казахстане и других странах евразийской интеграции.
3.1. Неформальные институты и негативный социальный капитал
3.2. Нематериальные факторы
3.3. “Когнитивное подсознание» и модели воспитания и образования как причины неразвитости общества
3.4. Эксклюзивистские самоидентификации
4. Заключение или Что делать
1.Концепция «Инклюзивное развитие». Что представляют из себя понятия инклюзивное развитие и инклюзивные институты?
Следует отметить, что несмотря на то, что понятие инклюзивное развитие, а также производное от него понятие инклюзивные институты, становятся все более популярными в научной, научно-популярной и политической литературе (особенно в развитых странах) и в публицистике, они недостаточно концептуализированы.
В целом, инклюзивное развитие – это относительно новая концепция, которая впервые появилась в формулировке “инклюзивное социальное развитие” в публикациях Азиатского банка развития, вышедших в свет в 2007 году. Аналитики данного института в стратегии долгосрочного развития сформулировали “инклюзивное социальное развитие” в качестве стратегии обеспечения равенства и расширения прав и возможностей.
“Инклюзивное социальное развитие” было отмечено как вторая ключевая область стратегии долгосрочного развития [Long-Term Strategic Framework, с. 14]. Целью разработки этой концепции было сокращение бедности, развитие человеческого капитала посредством образования и здравоохранения, развитие социального капитала например, посредством участия в процессах общественного принятия решений и управления, развития локальных сообществ. Также подразумевались гендерное развитие (т.е. увеличение вовлеченности женщин в экономике и социальной жизни) и рост социальной защиты, посредством снижение рисков и уязвимости, связанных с возрастом, болезнями, инвалидностью, стихийными бедствиями, экономическими кризисами и гражданскими конфликтами. [Long-Term Strategic Framework, сс. 14-17].
Концептуализация и развитие инклюзивных институтов и разработка стратегий инклюзивного развития являются на сегодняшний день меж-дисциплинарными феноменами, определяющими “успешность” стран в средне- и долгосрочной перспективе (а в случае появления эксклюзивных или “экстрактивных” институтов, страны превращаются в «неуспешные»), которым посвящены исследования многих ученых из ведущих научных центров и университетов мира. Например, работы Дарона Аджемоглу из Массачусетского Института технологий и Джеймса Робинсона из Университета Чикаго и Гарварда [Acemoglu & Robinson 2008A, 2008B, 2008C, 2012] предлагают сравнительный анализ в институциональной экономике и истории институтов.
Примечательно, что лауреаты Нобелевской премии по экономике за 2018 год работали в областях близких к концепции инклюзивное развитие. У. Нордхаус является основателем современной экологической экономики и получил премию за поиск стратегий экологичности экономики, а другой лауреат П.Ромер удостоился Нобеля за исследования в области экономики, основанной на знаниях (knowledge-based economy), которые являются неотъемлемыми гранями инклюзивного развития [Касянчюк 2018].
Одно из самых систематических и успешных (по нашему мнению) концептуализаций понятий инклюзивное развитие и инклюзивные институты было сделано в 2015-2017 годах голландскими учеными Ники Пау и Джоетой Гуптой из Университета Амстердама, где они в Институте исследований социальных наук создали программную группу Управления и инклюзивного развития (Governance and Inclusive Development Programme Group). Они начали разрабатывать концепцию инклюзивное развитие с целью системной критики и создания жизнеспособной альтернативы модели неолиберального капитализма, которая с начала 1980г. привела к свертыванию социальных программ, к большему разрыву между бедными и богатыми, массовым кампаниям приватизации, приведшей к обнищанию или даже уничтожению целых социальных групп и появлению олигархических групп, периодическому возникновению «пузырей» в секторе недвижимости и в банковском секторе, и как следствие к появлению финансовых и экономических кризисов.
По большому счету, концепция инклюзивное развитие основывается на таких понятиях, как “инклюзивный рост экономики” (не узко-понимаемый инклюзивный рост, который может улучшать благосостояние отдельных лиц, но не всего общества в целом), “инклюзивная экономика”, “инклюзивное благосостояние” (“инклюзивный рост благосостояния”), социальная справедливость и защита прав человека. Системный подход к социальной инклюзии, в первую очередь ущемленных, маргинализированных социальных групп и слоев населения, может и будет идти в разрез с “непоколебимостью” принципов “свободного рынка”, и в первую очередь, с теми принципами неолиберального капитализма, которые утверждают о необходимости ограничения роли государства в создании социальных благ и программ, непоколебимости авторских прав (даже если это идет в ущерб развитию целых стран и слоев населения) и принципов “монетизации”, выражающейся в том, что почти все что касается жизни человека и общества может быть переложено на “товарно-денежные отношения”, измерено согласно логики “экономической выгоды” .
Как отмечает Гупта и ее коллеги из Университета Амстердама, инклюзивное развитие это комплекс политик, ставящих своей целью улучшение социального благосостояния всех слоев населения и экологичность моделей развития [Gupta and et al 2015, с. 542]. Инклюзивное развитие в обязательном порядке должно иметь социальные, экологические и “реляционные” (relational) компоненты, придающие важность доступу и распределению прав, обязанностей и рисков в отношении социальных услуг, благ и экологических ресурсов, таких как биоразнообразие и экосистемные услуги природы. [Gupta, J & Pouw, N. 2017].
Выражаясь иначе, инклюзивное развитие ставит во главу угла, во-первых, социальные основы, определяющие что такое социальная инклюзивность; во-вторых, реляционность развития (по существу, не всякая инклюзия/включение может быть полезной, поэтому инклюзия какой-либо группы или категории должна быть полезной как для нее самой, так и для всего общества и эко-системы в целом); и в-третьих, экологические основы, определяющие что такое экологическая инклюзивность [Gupta, J.; Baud, I. et.al. 2014].
Следует особо отметить и то, что в концептуализации инклюзивного развития голландских ученых фундаментальным является экологичность развития и институтов. Как таковая, концепция инклюзивного развития изначально была сосредоточена на социальных аспектах развития, однако, как утверждают Гупта и ее коллеги из Университета Амстердама, она должна иметь сильный экологический компонент, поскольку самые бедные и находящиеся в неблагоприятном положении группы людей часто зависят от местных ресурсов (таких как почва, леса, рыба, вода) и более уязвимы к захвату земель, воды, рыбных угодий и “углеродных кредитов” (“концессий на объем разрешенных выбросов углерода”). Поэтому под влиянием голландских ученых концепция инклюзивное развитие приобрела про-экологический компонент и на данный момент концептуализируется как модель ратующая за бескомпромиссное зеленое развитие [Gupta, J.; Pouw, N.; Ros-Tonen, M. 2015, с. 541-542]
Развитие инклюзивных институтов (построенных и функционирующих на принципах меритократии[1]) также одна из самых обсуждаемых тем в наше время. Стоит хотя бы вспомнить книгу “Почему одни страны богатые, а другие бедные” (Why Nations Fail?) американских экономистов Дарона Аджемоглу и Джеймса Робинсона, где основной тезис утверждает, что экономическое процветание зависит, прежде всего, от инклюзивности экономических и политических институтов. Институты являются «инклюзивными», когда многие имеют голос в политических решениях, в отличие от случаев, когда небольшая группа людей контролирует политические институты и не хочет меняться. Инклюзивные институты способствуют экономическому процветанию, потому что они создают структуру стимулов, которая позволяет вознаграждать таланты и творческие идеи. Напротив, страны с «экстрактивными» институтами не процветают, потому что здесь у предпринимателей и граждан меньше стимулов для инвестиций и инноваций.
Поэтому инклюзивность институтов, формирующие инклюзивное общество, определяет “успешность” развития стран в средне- и долгосрочной перспективе, а также и “успешность” индивидов в самореализации. И поток иммиграции, в первую очередь, “светлых голов” (bright minds) идет именно в направлении стран с инклюзивными институтами. Страны Центральной Азии не отличаются инклюзивностью своих институтов, и модели развития, вряд ли, можно назвать “инклюзивными”, хотя официально может провозглашаться и меритократия, и уважение, защита прав человека, и экологичность развития.
Институты (или институции) отличаются от организаций и представляют из себя формальные и неформальные правила и нормы, которые формируют социальные, политические и экономические отношения [North 1990]. Хотя институты оказывают долгосрочное воздействие на модели поведения (а институционализированное поведение трудно трансформировать) с течением времени они также формируются и изменяются под действием людей и общества [Giddens 1984]
Неформальные институты включают в себя неписаные социальные нормы, обычаи и традиции, которые формируют мысли и поведение людей [Leftwich and Sen 2010; Berman 2013]. Формальные и неформальные правила, нормы и институты могут пересекаться, взаимодополнять или конкурировать друг с другом. В некоторых случаях неформальные институты подрывают формальные, а в других они заменяют их [Jütting et al., 2007; Leftwich and Sen 2010: 35-36]. В странах, где верховенство закона не развито, где слаба модель гражданской нации или где государство предоставляет недостаточно социальных услуг, неформальные группы, такие как кланы, семейства, землячества могут финансировать образование или лечение своих членов или способствовать трудоустройству.
Неформальные социальные нормы часто формируют дизайн и реализацию формальных государственных институтов [Migdal 2001]. Как таковые, неформальные институты формируются и конструируются под воздействием неформальных дискурсов, распространенных в обществе и которые образуют когнитивное подсознание, что в свою очередь определяет процессы формирования идентичности, как личностной, так и общинной/групповой.
2.Опыт европейской интеграции
Представляется важным изучение теоретическо-концептуальных основ, объясняющих связь между созданием в ходе европейского интеграционного процесса зоны мира, стабильности и экономического благополучия, и зарождением, в конечном счете, плюралистической культуры, предполагающей уважение к своей самобытной культуре и взаимодействие с культурным разнообразием и инклюзивных политических и экономических институтов, являющихся экологически дружелюбными, с целью применения данного опыта в странах евразийской интеграции, включая Казахстан.
Европейская интеграция: нематериальные аспекты и концепция социального конструктивизма
В научной литературе широко признается, что нет единой теории, которая могла бы объяснить основные аспекты европейской интеграции, многогранного и многоуровневого феномена. Европейская интеграция – это не только экономическая или политическая интеграция, но и интеграция направленная на создание мира и безопасности [Rosamond 2000]. Более того, это интеграционный проект, формирующий идентичности, который можно условно описать как «цивилизационный», но не в смысле христианская или западная цивилизация, а как проект «плюралистический», ориентированный на защиту права человека и экологически ответственный. Следует признать, что на сегодня Евросоюз ассоциируется с высокими стандартами защиты прав человека, инклюзивными политическими и экономическими институтами и с понятием «правовое государство», хотя по сей день могут существовать проблемы расизма, ксенофобии, но не на системном уровне. [Жусипбек 2015]. Можно утверждать, что европейская интеграция создала плюралистическую культуру, инклюзивные идентичности и инклюзивную европейскую идентичность.
Классические позитивистские и рационалистические теории не способны объяснить нематериальные аспекты Европейской интеграции, в частности формирование “плюралистической культуры” и “инклюзивных идентичностей”. Поэтому конструктивистский подход, учитывающий такие феномены, как нормы, идентичность, убеждения, приобрел важное значение для анализа различных аспектов Европейской интеграции [Risse 2001]. Конструктивизм (необходимо подчеркнуть, что нет единой теории которая называлась бы конструктивизмом, это скорее, “эпистемологическая традиция”, научный подход, имеющий множество вариаций, с другой стороны, в различных науках конструктивистский подход может иметь различные понимания, н-р в политологии и международных отношениях, или социологии) утверждает, что структуры сообществ определяются прежде всего общими идеями, а не материальными факторами, и что идентичность и интересы формируются (конструируются) этими общими идеями, а не являются чем-то “природным”, т.е.данным от природы [Wendt 1999, 1].
Конструктивистский подход в понимании социальных явлений заключается в том, что люди делают мир таким и тем, каким и чем он является, посредством своей деятельности – словами, обсуждениями, “производством текстов”. Перефразируя Онуфа, говорить и писать – есть то, что создает этот мир, поэтому когда люди говорят и пишут, является главным способом сделать мир тем, чем он является [Onuf 2013, 4]. Однако идея о том, что «слова делают что-то» предшествует идеи конструктивизма, к примеру, британский философ Джон Остин подчеркивал, что мы используем слова/ используем язык для того, чтобы что-то делать, а также для утверждения вещей [Austin 1962]. В целом, конструктивизм, сосредотачиваясь на идеях, идентичностях, нормах, предлагает более широкие перспективы в изучении социальных явлений в наш век глобализации. Согласно Вендту, именно интерсубъективный, а не материальные аспекты структур влияют на поведение и деятельность. Идентичность не данность, она конструируется, поддерживается или трансформируется во взаимодействии с другими людьми. Вкратце, идентичность и интересы не являются данностью, но усвоены и поддерживаются интерсубъективный практикой. Точно так же национальные идентичности также конструируются, а не являются данностью, в свою очередь идентичность – основа интересов, и они являются более фундаментальными [Wendt 1992; Wendt 1999, 13].
«Новый регионализм», который опирается на конструктивизм и применяется для объяснения Европейской интеграции, изучает регионы как социальные конструкции. В целом, концепция “нового регионализма” отходит от государство-центричного подхода к регионализму и придает большее значение “эндогенным” процессам, проистекающим внутри обществ стран региона. То есть, современные теории регионализма уделают внимание процессам, идущим и получающим импульс больше “снизу”, от гражданского общества, от простых граждан, формирующим и определяющим как личностные, так и групповые идентификации. [Neumann 1994; Söderbaum, 2004].
Европейский опыт конструирования плюралистической идентичности и культуры (“софтвер” инклюзивных институтов)
Ученые высказывали разные мнения насчет природы европейской интеграции и причин того, почему страны Евросоюза, особенно такие как Германия, Голландия, Швеция, притягивают как “светлые головы”, так и потоки вынужденных мигрантов и беженцев со всего мира. Эти толкования и объяснения Евросоюза отражают самую широкую палитру теорий и концепций, начиная от критики нео-марксистов и пост-колониальных исследователей (в слову, заявляющих о завуалированном колониализме Евросоюза) до нормативно-идеалистического дискурса евро-оптимистов. Согласно нашему мнению, следует обратить внимание на тот факт, что в странах европейской интеграции, особенно в его стержневых участниках прошел успешный процесс конструирования плюралистической идентичности и культуры (в этой статье мы определяем плюралистическую идентичность и культуру как построенных на уважение к своей самобытной культуре и уважении к окружающим людям, вне зависимости от происхождения, взглядов и образа жизни и заботе к окружающей среде).
Начиная с 1950-х годов, в результате переосмысления потрясений второй мировой войны, европейского расизма, национализма и колониализма (получившего еще больший импульс с началом процесса деколонизации), европейская интеграция стала проводником, более того, катализатором гуманизации и либерализации как политики и права, так и науки и образования.
С другой стороны, гуманизация и либерализация политики, права, а особенно системы образования и методов воспитания (европейские модели воспитания и образования стали базироваться на гуманистической психологии, уважающей права ребенка) привело к самому главному- «гуманизации сознания и восприятия (моделей) личностных и общественных идентификаций граждан”. Эти процессы прошли сначала в центровых странах-участницах евро-интеграции и скандинавских странах, а затем и в странах как Испания и Португалия, присоединившихся к евро-интеграции позднее, где у власти на протяжении десятилетий были военные диктатуры.
Согласно нашему мнению, конструирование плюралистической идентичности и культуры в рамках европейской интеграции стало возможным, во 1-х, благодаря конституционализации прав человека, во 2-х, как результат натурализации человеко-центричных, гуманистических моделей образования и воспитания в личной (в семье) и социальной жизни (прежде всего, в образовательных учреждениях) европейцев, что можно назвать, закономерным результатом первого.
Сложно приводить статистические данные в доказательство существования плюралистической идентичности и культуры, созданных в результате евро-интеграции, тем не менее, результаты политик и программ как самого Евросоюза, так и его стран-участниц, во первых, в области прав человека (например, достигнутый высокий рейтинг соблюдения прав человека во всех областях, или развитие прав человека третьего и четвертого поколений, которые относятся к правам групп, правам иметь чистую экологию и безопасность будущих поколений ), во вторых, в области образования, культуры и религии (особенно культурного и конфессионального многообразия), а также, в вопросах беженцев, палестинского вопроса и др. могут быть приведены в качестве доказательств.
Хотя Европейская интеграция изначально имела про-демократический дискурс, направленный на защиту прав человека, эти качества стали особо выраженными и прошли процесс конституционализации в последние десятилетия, особенно после развала Восточного блока. В настоящее время уважение прав человека и приверженность принципам демократии рассматриваются как одни из важнейших условий принятия в Евросоюз.
Конституционализация прав человека в рамках европейской интеграции окончательно оформилась после вступления в действие в 2009 году Лиссабонского договора. Например, в договоре о создании Евросоюза, в редакции Лиссабонского договора, говорится, что среди универсальных ценностей, на которых основан Европейский союз, названы «неприкосновенные и неотчуждаемые права человеческой личности», наряду со свободой, равенством, демократией и правовым государством. Более того, Лиссабонский договор придал Хартии Европейского Союза об основных правах (в котором обстоятельно формулируются все основные права и свободы человека) ту же юридическую силу, которую имеют учредительные договоры, положения которых в европейской юридической практике имеют преимущество перед национальными нормами.
Выражаясь иначе, существует примат права Евросоюза над национальным правом, к тому же европейское право имеет прямое действие. В то же время, Евросоюз, как отдельный институт, присоединился и к Европейской Конвенции о защите прав человека и основных свобод. [Douglas-Scott 2011, 645].
Придание правам человека (дословно, “основным, фундаментальным правам”) качества общих принципов права Европейского Союза подняло их на новый, высший уровень [Кашкин 2008, 77].
Одним словом, в современных условиях Европейский союз и европейская интеграция стали немыслимы без прав человека, без их реальной и эффективной защиты. И именно язык прав и свобод человека заложил основы взаимоотношений стран- участниц Европейского союза, их граждан и юридических лиц, в основу формирования единого общеевропейского правопорядка [Лепешков 2007].
Помимо нормативных актов ЕС, которые формируют европейское право – фундамент Евросоюза, права человека нашли практическое воплощение в моделях воспитания в европейских семьях и моделях образования европейских школ. В рамках этой статьи отметим только то, что эти модели гуманистические, в соответствии с достижениями психологии 21-ого века, а также со стандартами и нормами защиты прав ребенка.
Согласно статистике, европейские страны является лидерами в мировом рейтинге где лучше всего быть ребенком, из десяти лидирующих в мире стран восемь являются странами Евросоюза [Timsit 2018]. Высокие показатели уровня защиты прав ребенка, высокое качество европейского образования, лидирующие позиции европейских школ в рейтингах инновационности и, в общем, лидирующие позиции европейских стран в рейтинге счастья, являются доказательствами доминирования в обществе гуманистических моделей воспитания и образования.
Система европейского образования, характеризующаяся высоким уровнем и доступностью, ставит целью всестороннее развитие учеников. Помимо образования широкого профиля и высокого качества, согласно стратегии Агентства европейских школ, европейская система образования формирует в учениках уважение к своей самобытной культуре (т.е. вопреки, некоторым стереотипам, плюралистическая культура – это, вовсе, не утеря своей культуры и языка и не культурный релятивизм), что лежит в основе их становления как европейских граждан, поощряет терпимость, сотрудничество, общение и заботу внутри школьного сообщества так и за его пределами.
В целом, образование направлено на личностное, социальное и академическое развитие. [См. Principles and objectives of European Schools]. Также, Агентство европейских школ формулирует миссию европейских школ в предоставлении многоязычного и многокультурного образования для детей дошкольного, начального и среднего уровней. Образование нацелено на развитие личности ребенка как индивида и гражданина, а также на развитие его способностей, поддержание мотивации и потенциала обучения. Другими словами, европейская модель образования формирует уважение к своей культурной и социальной идентичности и других людей, в общем, уважение к окружающим людям, вне зависимости от происхождения, взглядов и образа жизни и заботу об окружающей среде (экологии), культивируется европейский дух. [См. Organisation of studies].
Среди принципов европейского образования, стоит особо выделить уважение свободы совести и личных убеждений учеников. Также в целях содействия единству школы и мультикультурному образованию особое внимание уделяется изучению, пониманию и использованию иностранных языков. [См. Principles and objectives of European Schools].
На опыте Европейской интеграции мы видим примат идентичности над материальным, так называемый “софтвер” (программное обеспечение компьютера) важнее “хардвера” (корпуса, т.е. “железа” компьютера). Другими словами, уважение и защита прав человека зиждется не только и несколько на базе нормативных документов, а на культуре создаваемой моделями образования и воспитания, и которая в свою очередь формирует культуру и менталитет.
Как было отмечено выше, согласно концепции конструктивизма идентичности не являются некоими данностями, они трансформируются, конструируются и они изменяют, трансформируют интересы [Wendt 1992; Wendt 1999, 13], будь-то личностные, общинные или национальные.
Плюралистическая инклюзивная культура является не только основной предпосылкой для формирования инклюзивных экономических и политических институтов, но в целом она важна для достижения экологически-устойчивого развития. Т.е. невозможно говорить об экологически устойчивом развитии без институционализированной защиты прав человека и без принятия обществом, хотя бы, относительным большинством, концепции прав человека (именно знание и понимание прав человека ведет к пониманию того, что никто не в праве наносить вред правам, благополучию, здоровью и жизни других людей) в качестве неотъемлемой части плюралистической культуры. С другой стороны, плюралистическая культура служит фундаментом для развития жизнеспособного гражданского общества, конкурентоспособного образования, высокой деловой и экологической этики.
Следует напомнить, что исследования западных ученых доказывают существование прямой связи между плюралистической культурой, предполагающая взаимодействие с культурным разнообразием, и устойчивым экономическим и политическим развитием, характеризующейся системной защитой окружающей среды. Недавние исследования [Markus 2015; Roy Morgan 2015] показывают, что поддержка культурного разнообразия (фракционализм) и регулярной иммиграции (включая, принятие беженцев, о чем, анти-европейские аналитики и эксперты на пост-советском пространстве часто пугают население), а также признание культурного плюрализма оказывают благотворное влияние на средне- и долго-срочное развитие стран.
Также ряд исследований [Syrett & Sepulveda 2011; Florida 2008] продемонстрировал, как культурное разнообразие позитивно влияет на экономику в интересах различных групп и слоев общества, и в областях начиная от туризма, образования и глобальных связей до менее определяемых, но, тем не менее, важных. Это влияние можно охарактеризовать как рост динамизма, долгосрочной устойчивости и приспособляемости общества.
В заключение еще раз подчеркнем, что развитие инклюзивных институтов и успешная выработка стратегий инклюзивного развития в странах Евросоюза, особенно в его стержневых членах, стала возможным в результате конструирования плюралистической идентичности и культуры.
3.Факторы сдерживающие инклюзивное развитие в Казахстане и других странах евразийской интеграции.
1.2.Неформальные институты и негативный социальный капитал
Инклюзивное общество создается инклюзивными институтами, которые в свою очередь делятся на формальные и неформальные, где последние представляют собой социальные нормы, обычаи и традиции, принимаемые в обществе. С другой стороны, формальные институты формируются и поддерживаются не только и не сколько государственной политикой, но и неформальными институтами и дискурсами. Поэтому в отличие от политизированного, так называемого “top-down” подхода, берущего за основу особенности политического устройства или же анализов, берущих за основу материалистические факторы (таких как, нехватка ресурсов или, наоборот, избыток определенных минеральных ресурсов, отдаленность от открытых океанов, неблагоприятный климат), по нашему мнению следует обратить внимание на неформальные институты и дискурсы, распространенные в обществе.
Выражаясь иначе, необходимо анализировать “нематериальные” факторы, которые можно отнести к понятию культура в широком смысле, и которые формируют и определяют как личностные, так и групповые идентификации. Следует особо подчеркнуть, что эти нематериальные факторы, такие как неформальные институты и дискурсы, имеют корни в самом обществе, т.е. они эндогенны, распространены в обществе, и они могут идти в разрез с официальной политикой и принципами правого государства [Жусипбек и Нагаева 2018].
С другой стороны, согласно когнитивной науке, большая часть человеческой мысли не сознательна, она на уровне «когнитивного бессознательного» или когнитивного подсознания. Более того, когнитивное подсознание составляет примерно девяносто восемь процентов нашей мысли [Lakoff 2009, с.3]. Поэтому существует необходимость включения в анализ нематериальных факторов, сдерживающих развитие инклюзивного общества, концепта “когнитивное подсознание”, которая формирует и влияет на процессы формирования идентичности, неформальных дискурсов и неформальных институтов.
Неформальные институты и дискурсы, распространенные в Казахстане и других странах евразийской интеграции отличает негативный социальный капитал. В целом, социальный капитал можно определить как доверие, нормы и сети (или объединения, связи), которые способствуют взаимовыгодному сотрудничеству [Putnam 1993: 167]. Также социальный капитал можно рассматривать как общие ценности, связи и взаимопонимание в обществе, которые позволяют различным гражданам и группам доверять друг другу и совместно работать [OECD insights 2011: 102]
Социальный капитал может быть как положительным, так и отрицательным (негативным). Поэтому необходимо провести концептуальное различие между положительным и отрицательным социальным капиталом. Если позитивный социальный капитал является необходимым условием для развития жизнеспособного гражданского общества и повышения качества демократии [Sotiropoulos 2005] и создания инклюзивных институтов, то отрицательный социальный капитал можно определить как феномен, который характеризуется тем, что люди доверяют лишь небольшой группе “своих”, с которыми у них есть или родственные, или местнические или другие особые связи.
Отрицательный социальный капитал означает, что люди не доверяют формальным институтам и всем «инаковым» [Sotiropoulos, 2005, с.253]. Отрицательный социальный капитал создает стены между «мы/наши» и «они/чужые», что приводит к появлению “узких групп или сетей” (общин, кланов и т.п.), а все это в свою очередь формирует общее недоверие в обществе.
В контексте пост-советских стран, или, в общем, в так называемых, “странах в транзите” неформальные институты могут гораздо сильнее влиять на формирование и реализацию формальных институтов, чем последние на первых. Т.е. наблюдается феномен где неформальные институты и дискурсы, распространенные в обществе (такие неформальные институты как патернализм, непотизм, клановость, культ денег, этнический национализм) в значительной мере формируют и определяют формальные институты государства и его политику, чем государственные институты и политика. Другими словами, мы полагаем, что в пост-советских странах формальные институты находятся в большей степени под влиянием неформальных институтов и дискурсов, чем эти же институты находятся под влиянием формальных институтов и государственной политики (достаточно только упомянуть, что семейственность и клановость, не смотря на то, что являются составной частью феномена коррупция, на практике предстают как один из главных механизмов ректрутинга).
Поэтому в сравнении с политическими, экономическими или географическими факторами, социально-культурные факторы могут быть более мощными факторами определяющими трудности построения инклюзивных институтов. По этой причине теоретический подход Джоеля Мигдала «государство в обществе» важен в подобном анализе. Следуя логике Мигдала, мы считаем, что общество (а именно определенные неформальные институты и дискурсы) в условиях Казахстана в большей степени формирует формальные институты государства, чем обратное. Такой подход объясняет роль неформальных институтов и дискурсов в формировании и влиянии на общество, формальные институты и государственную политику.
1.2.Нематериальные факторы
В странах Центральной Азии существуют “эндогенные”, имеющие корни в самих обществах этих стран, проблемы, которые препятствуют развитию как инклюзивных институтов и инклюзивному развитию, так и регионализации в рамках ЦА.
Самые существенные их этих проблем, на наш взгляд, это “нематериальные”, относящиеся к понятию “культура” в широком смысле, и кроме всего прочего, определяющие как личностные, так и групповые идентификации. В общем, мы думаем, что определенные “нематериальные эндогенные” феномены, проистекающие внутри стран региона, являются одними из самых серьезных факторов, препятствующих построению инклюзивных институтов и развитию регионализации в ЦА-ии.
Нередко, эти “берущие корни из недр” современных ЦА-х обществ, процессы и практики могут противоречить официальным политикам стран региона. Поэтому, применительно к странам ЦА используется вышеуказанная концепция Д.Мигдала “государство-в-обществе”, согласно которой общество, определенные социальные группы, силы и факторы, могут иметь больше влияния на государственную политику, чем государство (официальная политика) может иметь влияние над обществом и социальными группами.
На наш взгляд, среди “эндогенных нематериальных” феноменов можно отметить, прежде всего, “современный центрально-азиатский консерватизм” (которые можно назвать как “мэйнстрим” консервативная “казахскость”, “узбекскость” и т.п.), берущий за основу этнический примордиальный национализм, который закономерно ведет к необузданному “процессу коренизации” в странах региона, особенно в политических институтах, которые по идее, должны быть “инклюзивны”.
Во 2-х, так называемая, патерналистская культура, которая вытекает из “современного центрально-азиатского консерватизма”, препятствует развитию успешной кооперации среди out-of-group (людей вне своего клана, рода, региона, этноса, языковой принадлежности и т.п.) как внутри стран, так и рамках региона.
Патерналистская культура, отличающая современные общества ЦА-их стран, препятствует развитию “позитивного социального капитала”. Более того, идет развитие “негативного социального капитала”, который прежде всего, проявляется как родовая, семейная или региональная клановость или этно-центричные “бизнес сообщества”. Однако регионализация, согласно концепции “нового регионализма”, является проявлением и воплощением “позитивного социального капитала” на региональном уровне.
Важно подчеркнуть, что в национальной идентификации граждан стран Центральной Азии очень сильно проявляется эффект этно- (и лингво-) центричного примордиального национализма. Более того, существует феномен “Path dependence”, т.е. эффект колеи, большая зависимость от первоначально “выбранного пути” (зависимость от сталинско-советской концепции “политики национальностей”). Однако, по существу, “современные центрально-азиатские консерватизмы” по сути являются “сломленной традицией” (“broken tradition”). Как утверждала Дениз Кандиоти, в Центральной Азии местные “культуры” были заново сконструированы в советском духе и то, что может казаться для исследователей традицией или традиционализмом на самом деле является перевоплощением “советскости”.
В целом, “современный центрально-азиатский консерватизм”, сопряженный с этническим примордиальным национализмом и патерналистской культурой не дают возможности для развития процессов социализации и формирования коллективной идентичности не только в рамках региона, но и в рамках страны. Хотя формирование коллективных идентичностей на уровне стран и региона очень важно для построения инклюзивных институтов и успешного процесса региональной интеграции.
1.3.“Когнитивное подсознание» и модели воспитания и образования как причины неразвитости общества
Представляется необходимым проанализировать психологические и социологические факторы, препятствующие созданию инклюзивного общества в Казахстане и в других странах евразийской интеграции. Чтобы провести такой анализ, мы используем теоретические инструменты, разработанные американским когнитивным лингвистом и философом Джорджем Лэйкоффом. Как замечает Лэйкофф, многие исследователи оперируют старым, сугубо позитивистским взглядом на разум, относящимся к эпохе просвещения, а именно, что разум является “сознательным, буквальным, логичным, универсальным, бесстрастным”. Однако, как показывают последние достижения в когнитивных науках, это ложный взгляд на разум. [Lakoff 2009, с.1-2].
Когнитивная наука говорит, что большая часть наших мыслей генерируется подсознанием, но не во фрейдистском смысле репрессирования, однако, в смысле, что мы не осознаем этого [Lakoff and Johnson 1999]. Выражаясь иначе, значительная доля наших мыслей не сознательна, она глубже уровня сознания – на уровне «когнитивного подсознания», и немалая часть этого имеет значение для политики [Lakoff 2009, с.3]. Другими словами, большая доля мыслей находится вне сознательного контроля, т.е. она рефлекторная или “автоматическая”, а не рефлексивная или не осознанная [Lakoff 2009, с.9]. Поэтому традиционное представление эпохи просвещения о разуме и рациональности, которое, согласно выводам когнитивной науки, предстает устаревшим, в значительной степени является недостаточным для описания и объяснения современного человеческого поведения, поскольку, по факту, люди в большинстве своём вовсе не рациональны в своих действиях, более того, они могут быть иррациональны [Lakoff, 2009, с. ХХ].
Также, согласно когнитивной науке, мы мыслим метафорами, которые являются ментальными структурами, бессознательно принимаемыми нами, в не зависимости от языка. Человеческое мышление по сути метафорично, а значит, главным образом безсознательно и автоматично [Lakoff 2009, с.82]. Метафоры, которые с раннего детства бессознательно воспринимаются и интернализируются, организуют систему ценностей и форму мышления в нашем сознании (например, «мораль – это беспрекословное послушание», “взрослые/старшие всегда правы” или «держись только родных и близких» – примеры патерналистских метафор).
Многие моральные рассуждения, по сути, метафоричны, которые принимаются почти автоматически. Более того, так называемый “здравый смысл” имеет концептуальную структуру, которая в своей основе бессознательна [Lakoff 1996, с.4], т.е. интернализируется в процессе воспитания, образования, и именно это делает её «здравым смыслом». (н-р, патриархальные толкования и понимания “уят” или “честь”). Как объясняет Лэйкофф, большинство из тех смыслов, что мы понимаем из общественного дискурса, кроется не столько и не сколько в самих словах, а в бессознательном понимании, которое мы адаптируем к словам (точнее к метафорам, которые эти слова создают).
Можно утверждать, что «когнитивное бессознательное» большинства казахстанского общества определяется, так называемой моделью «жесткий (авторитарно-деспотичный) родитель” (strict parent model), концептуальным инструментом, также разработанным Лэйкоффом. Модель «жесткий (авторитарно-деспотичный) родитель характеризуется “неэмпатийностью” или низким уровнем эмпатии и дает результат неразвитости позитивного социального капитала и инерцию в сторону негативного социального капитала. В общем, данная модель отличается иерархической, патерналистской и консервативной природой. Дисциплина построена на страхе наказания, поэтому имеет негативный характер.
Доминантная философия гласит, что жизнь полна опасностей, жизнь жестока и надо уметь выживать, необходимо держаться “своего круга”. Т.е. прививается страх “чужаков”, что дает результат неприятия альтернативных образов жизни и мышления и формирования негативного социального капитала.
С другой стороны, модель «жесткий (авторитарно-деспотичный) родитель”, характеризуется неуважением, более того, систематическим нарушением прав ребенка и прав подростков [Lakoff 2009, с. 81-82]. Ребенок воспринимается как «недоразвитое существо», которое нуждается в «дрессировке», у него не может быть собственного мнения, интересов и личной жизни, и он «не может быть прав».
Напротив, модель «мудрый (авторитетный) родитель» отличается тем, что построена на взаимоуважительном, доверительном диалоге, достижении согласия и гармонии, не иерархична, характеризуется “эмпатийностью”, высоким уровнем эмпатии. Патернализм как таковой отсутствует, так как дети и молодежь принимаются как “личности”, с ними необходимо не только считаться, но и советоваться, вовлекать в процесс принятия решений. Дисциплина в своей основе позитивна, т.е. построена на разъяснении, а не на страхе наказания.
Доминантная философия гласит, что мир полон возможностей и хороших людей и надо уметь налаживать отношения со всеми, от чего неимоверная польза в т.ч. культурное обогощение, развитие ценного навыка коммуникации с разными людьми, и т.д. Эта модель учит тому, что альтернативные образы жизни и мышления должны приниматься как должное. А все это, в свою очередь ведет к созданию позитивного социального капитала [Lakoff 2009, c. 82].
Как правило модель используемая в семье, является моделью для определения личности человека [Lakoff 2009, с.82]. Следуя логике Лэйкоффа, можно утверждать, что модель «жесткий (авторитарно-деспотичный) родитель”, применяемая в семье или образовании, становится моделью личности человека, и формирует его неформальные дискурсы и практики.
Основываясь на статистических данных и полученных результатах нашего качественного исследования, можно констатировать, что доминирующие модели и методы воспитания и образования детей в Казахстане (и, можно предположить, во всех странах евразийской интеграции) основаны на принципах патернализма, иерархии, низкой эмпатии, характерных для модели «жесткий (авторитарно-деспотичный) родитель” и лишь отчасти принципам модели «мудрый (авторитетный) родитель». Последние могут официально поддерживаться политикой государства, однако пока не могут быть полностью реализованы на практике в жизни общества.
Например, согласно исследованиям ЮНИСЕФ, проведенным в 2016 году, почти семьдесят процентов казахстанских родителей используют силу в воспитании детей [Tengrinews.kz, 2018]. Три четверти всех родителей (семьдесят пять процентов) считают приемлемым использовать насильственные методы в воспитании детей [Exclusive.kz, 2018]. Даже в г. Алматы, самом плюралистичном городе Казахстана, почти половина родителей считает оправданным применение всех методов, в том числе физических, телесных, словесных и эмоциональных наказаний, при воспитании детей. В некоторых регионах выражение «казахский путь воспитания детей» («қазақша тәрбиелеу») стало означать жестокое воспитание, особенно суровое отцовство.
В «мэйнстрим» образовании, несмотря на многочисленные реформы, мало что изменилось в методах обучения и подходах учителей (особенно в средних школах на государственном языке) для развития более прогрессивных, гуманистических и про- демократичных подходов и методик. Система образования с точки зрения её подходов и методов остается патерналистской, и как следствие авторитарной (здесь очевидна зависимость от советского периода) .
Согласно опросу ЮНИСЕФ, примерно четверть школьных учителей признались в использовании наказания в форме физических мер наказания в сфере образования [Today.kz 2013]. Однако, на наш взгляд, это число можно удвоить, поскольку многие учителя могли скрыть факт применения силы, но в том же исследовании одна треть учителей по опросу стали очевидцами в использовании жестких методов их коллегами. Другими словами, патернализм и авторитаризм не только «нормализуются», но и воспроизводятся через систему образования, основанного на морали и видении модели «жесткий (авторитарно-деспотичный) родитель в постсоветском контексте.
Модели воспитания и формирование позитивного социального капитала
Как было отмечено выше, модель воспитания используемая в семье и в школе, становится моделью формирования личности человека. Модель «жесткий (авторитарно-деспотичный) родитель” дает результат формирования личности для которой, во 1-х, иерархичность (основа патернализма), глорификация материальности (физической силы, богатства и власти), во 2-х дефицит эмпатии (зацикленность только на личных интересах и не понимание интересов, чувств других) , в 3-х страх кооперации с “чужаками” (нездоровая конкуренция/соревновательность из-за систематического сравнения с другими в кругу семьи, образовательных учреждениях и в обществе в целом), более того неприятие других мнений, воззрений, образов жизни, как минимум осуждение всего, что не соответствует определенным субъективным стандартам “нормальности” как “чужое, инородное, вредоносное или опасное” – становится чем-то нормальным. С другой стороны, дисциплина построенная только на страхе наказания, дает в конечном счете “правовой нигилизм”.
Иерархичность, глорификация материальности, дефицит эмпатии и страх кооперации с чужаками (в общем неумение или неразвитый навык кооперации, сотрудничества), неприятие других мнений, воззрений, образов жизни, это все формирует негативный социальный капитал и препятствует развитию позитивного социального капитала, что в конечном счете, препятствует созданию инклюзивного общества, которое зиждется на эмпатии, на приятии альтернативных мнений, воззрений, образов жизни, сотрудничестве со всеми, в т.ч. с инаковыми. Следует напомнить, что в соответствии с толкованиями ученых Амстердамского института социальных исследований, инклюзивные институты (как формальные, так и неформальные) открыты для социальной интеграции (например, включения в процессы принятия решений от уровня семьи до уровня государства, всех “недопредставленных” групп, например, подростки/молодежь, женщины, малообеспеченные, экономически и социально незащищенные категории людей. Они основаны и функционируют согласно принципу уважения универсальных стандартов справедливости и прав человека, они также экологически-дружелюбные [Gupta and Vegelin, 2016, сс.437-440].
1.4.Эксклюзивистские самоидентификации
Погромы и попытки оправдать их, это яркий показатель существования проблемы формирования инклюзивности, приятия “каждого таким, каков он есть” в казахстанском обществе. Более того, сами погромы и особенно попытки оправдать насилие, раскрыли не только и не сколько проблему трудности приятия “других/ инаковых”, а существование в обществе модели формирования “эксклюзивной, узкой, отталкивающей всех инаковых” идентичности.
Эксклюзивная идентичность нередко ведет к прямой неприязни в отношении этнически и лингвистически инаковых. Если брать определение ОБСЕ, любая неприязнь в отношении других на почве расовой, этнической, языковой принадлежности является расизмом. Больше стоит опасаться того, что эксклюзивная идентичность в определённый момент может привести к де-гуманизации (метод информационной войны, основанный на изображении кого-либо в качестве “вредоносного паразита” или “недочеловека”, от которого надо избавляться) “другого”/ “инакового”.
Это идейный механизм (который можно уподобить логике, которая собирает части пазла, такие как обиды, социальные, экономические проблемы и другие в единое целое) приведший в действие меж-этническое и меж-общинное кровопролитие в бывшей Югославии и Руанде в 1990-е. А в последнее время процесс де-гуманизации наблюдается в Сирии со стороны всех противоборствующих сторон в отношении друг друга, в в Бирме и Индии в отношении мусульманского меньшинства. К сожалению, попытки де-гуманизации были заметны в немалом количестве комментариев сделанных в ходе и после Кордайских событий.
Можно отметить несколько факторов лежащих в идейной основе формирования эксклюзивной идентичности в казахстанском обществе.
Во-первых, это прямое отождествление понятия “нация” с этничностью. Очень многие в Казахстане, включая местную интеллигенцию, не осведомлены о том, что данное отождествление – это сталинская идея, которая противоречит современным концептам и концепциям социальных и гуманитарных наук (данное очень опасное заблуждение существует во всех странах ЦА).
Нация – феномен модерна и это, прежде всего, политическое объединение или союз граждан, а не община единоверцев или представителей определённого этноса или клана/кланов. Соответственно, толкования понятий “национальные ценности” и, самое главное, понимание концепта “национальное государство”, осуществленные согласно этой логике (“этничность/ этнос” равно “нация”) — априори подразумевают исключительную эксклюзивность — не иначе как “моно-этническое государство”.
Цель создания “моно-этнического государства” будет ознаменовать собой неминуемый возврат в прошлое, отмеченного массовыми переселениями, форсированной ассимиляцией, а порой этническими чистками и будет означать полный отказ от всех основополагающих принципов прав человека и справедливости, которых человечество достигло к настоящему времени. Более того, идея построения “моно-этнического государства”, по сути, является расисткой. Кстати выражения, вроде “язык врага”/ “религия врага”, которые можно заметить в казахо-язычном контенте соц-сетей, также являются проявлениями расизма.
Следует напомнить, в статье пятнадцать Всеобщей декларации прав человека говорится, что каждый человек имеет право на “национальность” (в смысле “гражданство”) и здесь видна прямая привязка понятия “национальность”/“нация” к гражданству, но никак не к этническому или иному происхождению.
С другой стороны, отождествление понятия “нация” с этничностью означает отрицание или неприятие “запрета на дискриминацию (кого-либо по биологическим признакам) — фундаментального принципа прав человека и справедливости. Грубо говоря, не бывает “прав казаха” или “прав русского” или “прав уйгура”, бывают права человека, или в более узком смысле, права граждан определенной страны или, если человек вынужден покинуть свою страну, то права беженца.
Следует особо отметить, что понятие “титульная нация” (в реальности “автохтонная этничность” хотя, уровни или толкования автохтонности, очень относительны и ведут к нескончаемым диспутам), также является концептом сталинской политики построения “наций”, т.е. частью советской культурной революции, и данная концепция служит одним из главных механизмов создания и легитимизации эксклюзивной идентичности.
Во-вторых, следует отметить, что исторические обиды и психология жертвы, которые особенно часто артикулируются творческой интеллигенцией и лидерами общественного мнения, являются триггерами формирования эксклюзивной казахской идентичности. Казахи в ходе 20-ого века пережили несколько катастроф, начиная от подавления восстания 1916 года, гражданской войны, страшного голода сталинского периода и почти полного уничтожения национальной интеллигенции до ядерных испытаний и полного вытеснения казахского языка из публичной сферы во время советского периода. Однако, необходимо осознать и принять, что современные поколения не несут ответственности за преступления, совершенные ранее. И принцип индивидуальной ответственности за совершенное преступление – является фундаментальным принципом справедливости и норм прав человека.
Необходимо выработать иной, гуманный и инклюзивный дискурс. А дискурсы, построенные на психологии жертвы и исторических обидах, не приведут ни к развитию казахского языка, культуры, ни к созданию добрососедских взаимоотношений, ни к общему развитию страны.
В-третьих, в казахо-язычном обществе существует убеждение, которое можно назвать как абсолютизация знания “родного языка” (хотя родной язык довольно эфемерное понятие) или знание языка “коренного населения” другими этносами и следование культурным традициям большинства. Ни в коем случае нельзя отрицать или умалять значимость казахского и других коренных языков ЦА, которые многие годы в период СССР планомерно вытеснялись из общественной жизни и дискриминировались. Но выглядит крайне нелогично и опасно строить прямые параллели между знанием или незнанием определенного языка с одной стороны, и положительными или отрицательными человеческими качествами с другой. Иначе, все преступники были бы говорящими на других языках, хотя статистика говорит, что, например в том же Казахстане, подавляющее большинство преступлений совершается самими казахами, знающими хорошо родной язык, против казахов. Данное суждение, которое нередко приводит к ксенофобии и которая стала неотъемлемой атрибутикой местной творческой интеллигенции, дополняет механизм создания экслюзивистских идентичностей не только в Казахстане, но и в других ЦА странах.
Стоит заметить, что истинный смысл отрицательного, более того, оскорбительного понятия “мангурт”, согласно нашему мнению, означает человека, который потерял человеческую сущность, у кого не осталось ни капли человеческой милости и милосердия (который готов убить родную мать, или соседа или невинного ребенка в тех же погромах), а не того, кто не говорит или не знает родной язык (разве краеугольной идеей великого Айтматова не был гуманизм ?!)
В-четвертых, формирование эксклюзивных идентичностей в Казахстане зиждется на стереотипном понимании концептов “идентичность” и “культура”, согласно которому “идентичность” и “культура” являются монолитными, гомогенными и фиксированными феноменами. Следовательно наблюдается абсолютизация архаичных моделей “идентичности” и “культуры” (например, заново перепроизводится клановость, патернализм, патриархализм). Однако, “идентичность” и “культура” не могут быть чем-то монолитными, гомогенными или фиксированными. Как идентичность, так и культура – гетерогенны, к тому же постоянно трансформируются, социально конструируются.
4. Заключение или Что делать?
Концептуализация инклюзивного развития и создание инклюзивных институтов на данный момент стали одними из самых актуальных вопросов для обеспечения развития человеческого потенциала, максимально возможного снижения, а если есть на то возможность, то полного искоренения феномена “маргинализированные социальные слои” и сохранения окружающей среды для последующих поколений. Эти концепции привлекают к себе внимание не только ученых различных дисциплин, направлений и мировоззрений, но и политиков, журналистов, да и простых граждан. Для стран евразийской интеграции имеет большое значение концептуализация и разработка моделей развития, основанных на концепции инклюзивное развитие.
Как нам представляется, в наиболее полной концептуализации, инклюзивные институты – это не только формальные, но и неформальные институты, такие как социальные нормы, обычаи и традиции, распространенные в обществе, которые должны формироваться, определяться и основываться на принципах и базовых идеях инклюзивного развития.
Этими принципами являются (1) социальная интеграция, социальная справедливость и защита прав человека, т.е. включение в процессы принятия решений всех от уровня семьи до уровня государства, особенно всех недопредставленных групп, например подростков/молодежь, женщин, экономически и социально неблагополучных категорий людей; (2) “инклюзивный рост экономики” (в отличие от узко-понимаемого инклюзивного роста, который может улучшать благосостояние отдельных лиц или категорий, но не всего общества в целом), “инклюзивная экономика”,“инклюзивный рост благосостояния”; (3) экологическая инклюзивность [Gupta et al., 2014; Gupta and Vegelin, 2016, сс.437-440]
Предстоит сделать очень многое для нейтрализации “эндогенных”, проистекающих из самих обществ Центрально- азиатских стран, проблем, сдерживающих развитие регионализации и развитие инклюзивных институтов. Надо работать с “неформальными институтами”, отмеченными в этой статье, которые формируют те ценности и убеждения (менталитет) казахского общества и препятствуют формированию цельной, интегрированной личности в условиях 21-ого века, которая могла бы налаживать гармоничные отношения с другими и создавать позитивный социальный капитал и политическую нацию.
Надо формировать сильные ценности и альтернативные дискурсы для создания инклюзивности в обществе, а это залог всестороннего развития Казахстана. Должен пройти процесс “гуманизации науки”, особенно гуманитарных и социальных наук, и прежде всего, истории, историографии. Необходим критический подход к “биологизму” (новому расизму), распространенному в обществах ЦА и сопровождающему этнический примордиализм и утверждающему, что “как хорошие, так и плохие качества человека передаются через кровь или гены”.
Для развития инклюзивного общества, демократической культуры, позитивного социального капитала, гражданских моделей государственного строительства и действенной защиты прав человека в Казахстане и в других странах евразийской интеграции необходим критический подход к доминантным в воспитании и образовании дискурсам и практикам, вытекающим из модели «жесткий (авторитарно-деспотичный) родитель». Необходимо развивать права ребенка в семье, в системе образования и во всех формальных и неформальных институтах. Необходимо развивать альтернативные дискурсы и практики в воспитании и образовании (подпадающие под категорию гуманистических) в соответствии с моделью «мудрый (авторитетный/ эмпатийный) родитель».
Опираясь на европейский опыт, можно теоретизировать, что чем больше реализованы на практике права человека (особенно посредством моделей воспитания и образования, которые не только подкрепляют, но, более того, являются проводниками в общество нормативных документов, регулирующих права человека), тем более инклюзивна и экологически-дружелюбна идентичность. И это является одним из ведущих эндогенных факторов создания инклюзивных институтов. В странах евразийской интеграции именно “эндогенные”, имеющие корни в самих обществах этих стран, факторы, препятствуют развитию инклюзивных институтов и инклюзивного развития.
Самые существенные их этих проблем, на наш взгляд, которые относятся к понятию “культура” в широком смысле, и определяют как личностные, так и групповые идентификации (особо следует отметить, трайбализм, непотизм, патернализм, этнический национализм, бытовой материализм и “культ денег”, правовой нигилизм). Нередко, эти “берущие корни из недр” современных обществ евразийских стран, процессы и практики могут не только противоречить официальным политикам стран региона, но и преломлять их. Поэтому, применительно к странам евразийской интеграции можно применить концепцию Д.Мигдала “государство-в-обществе”, гласящую, что общество, определенные социальные группы и силы, могут иметь большее влияние на государственную политику, чем государство (посредством своих механизмов) может иметь влияние над обществом и социальными группами и силами. [Migdal 2001].
В общем, уважение и защита прав человека зиждется не только и несколько на базе нормативных документов, а на культуре, неформальных институтах и дискурсах, создаваемых моделями образования и воспитания. С другой стороны, идентичности не являются некоими данностями, они трансформируются, конструируются и они изменяют, трансформируют интересы [Wendt, 1992, 1999, 13], будь-то личностные, общинные или национальные. Поэтому является неактуальным прикрываться объяснениями “мы – такие”, “наш менталитет – таков” или “наша культура – такова и мы не изменимся”.
С другой стороны, необходим, так называемый «плюрализм знаний» [Santos, 2014]. Нет ни одной эпистемологии, ни одного вида или конфигурации научных знаний, которые могли бы объяснить все в этом мире. Как отмечает Лэйкофф, многие западные аналитики и эксперты, руководствуясь старым взглядом на разум могут не учитывать «когнитивное подсознание» постсоветских обществ, например казахстанского, которое может иногда противоречить “знанию” западных аналитиков и экспертов.
Развитие основополагающих демократических ценностей, как уважение и защита основных прав человека, верховенство закона, подотчетное государство, не должно идти в разрез с семейными ценностями. О чем, кстати, предупреждает Джордж Лэйкофф, согласно которому, если либерально-демократически настроенные люди не хотят потерять под собой почву, они должны взять за основу защиту семьи и семейные ценности [Williams, 2014].
Относительно прогнозов будущего религии и Ислама в Казахстане
Автор: Галым Жусипбек
Нередко можно услышать что, делать прогнозы неблагодарное занятие. Но, тем не менее, в нем есть необходимость. Если брать “техническую” сторону, то для более-менее полноценного анализа, особенно если это касается социальных процессов и феноменов, таких как религия, религиозность или религиозное развитие, нужно учитывать множество факторов. И самое главное, не существует определённых моделей или набора статистических или социологических данных, которые могли дать чёткое представление о будущем. Общество крайне сложно само по себе и социальная реальность не бывает одной, к тому же бывают и “черные лебеди”.
Чтобы вывести определенные контуры религиозной ситуации в Казахстане в будущем, следует учесть следующие факторы 1) процесс возрождения религии (де-секуляризация), затронувший многие страны и о котором исследователи стали говорить, начиная с 1970-х годов; 2) процесс ре-традиционализации или возрождение национальных традиций и традиционной религии после развала СССР; 3) глобализация, и ее позитивные аспекты, такие как, все большая доступность интернета (особенно в плане доступа к знаниям, а не в качестве распространителя теорий заговоров или другого негативного контента), глобальная мобильность (идей, бизнеса, “светлых голов”), открытость Казахстана современному образованию, распространение информации о правах человека; 4) недавнее атеистическое прошлое.
Несомненно, что религия, в частности Ислам, помог многим обрести смысл жизни, стал своего рода моральным и нравственным кодексом, когда люди после разрушения существовавших ценностей, смыслов столкнулись с экзистенциальным кризисом. Однако, если учитывать наше вчерашнее атеистическое прошлое и позитивные стороны глобализации, отмеченные выше, то можно предположить, что в будущем роль религии в политической жизни вряд ли будет значительной. Также крайне ничтожна вероятность внедрения отдельных норм шариата в официальное право. И соответственно светские устои в политической и общественной жизни сохранятся.
Тем не менее, надо признать что процесс ре-традиционализации, в контексте которого будет уместней рассматривать и процесс возрождения религии (с которым Казахстан познакомился вплотную после начала 1990-х) будет иметь существенное влияние на наше общество и в будущем. Однако, их значение не стоит переоценивать. Более того, можно говорить о росте числа тех, для кого ретрадиционализация и “возврат к корням” – если даже не стали раздражающими, то стали, как минимум, потерявшими былую значимость.
Заметно явное “пресыщение” определённой части общества. Мне доводится общаться с молодежью и в последние годы все больше замечаю, что они более открыто выражают свою критику относительно ретрадиционализации, архаизмов, патернализма, этнического статуса религии, этно-национализма, которые сильны в пласте неформальных институтов. В частности, в последние годы некоторые представители молодежи стали открыто говорить об ущемлении прав атеистов, агностиков, пантеистов со стороны самого же общества, родителей, родственников, знакомых. Конечно, это неприемлемо и противоправно оказывать давление из-за религиозных или философских взглядов, которые не нарушают ничьих прав, но и не соответствуют “мнению или стандартам” кого-либо. Но, тот факт что об этом стали открыто говорить, свидетельство того, что у молодежи есть свое видение и они понимают что свобода совести – это индивидуальное право, и не только конституционное, но одно из фундаментальных прав человека. Видно и то, что молодежь более критично настроена и к несправедливости в обществе, которую часто генерируют определённые неформальные нормы и институты (н-р “жесткий патернализм”, гласящий что “старшие (по возрасту или выше по статусу) всегда правы”, патриархальность, культ силы, культ статуса и денег), определенная часть которых так или иначе связывается с “местническовыми” религиозными толкованиями. Что дает надежду на то, что, в будущем религиозное поле Казахстана скорее будет плюралистичным. И это, по моему, самый благоприятный и оптимистический сценарий для нашей страны.
Однако следует остановиться на “двухслойном” процессе ре-традиционализации и возрождении “традиционной” религии, который является одним из доминантных в обществе, и, не смотря на вышесказанные “пресыщение и критику” и атеистическое прошлое, будет оказывать существенное влияние на общество в обозримом будущем. Здесь хотелось бы указать на значимость неформальных институтов, под которыми обычно подразумевают неписанные правила, неформальные нормы, традиции, верования, распространенные среди условного большинства. Неформальные институты очень важны для анализа ситуации в странах, где формальные или официальные институты еще слабы, в число которых пока относится и наша страна. Так вот, у нас в государстве неформальные институты находятся под непосредственным влиянием ре-традиционализации и сопутствующей религиозности, или как минимум, сопутствующих религиозных дискурсов. После 1990-ых для многих в Казахстане ре-традиционализация (и возрождение Ислама) и “возврат к корням” стали восприниматься как обретение своей исконной идентичности, а для некоторых как и “де-советизация”. Поэтому, особенно в казахоязычной среди этот процесс стал восприниматься как “өшкеніміз жанды, өлгеніміз қайта тірілді” (то что было предано забвению – возродилось, то что было потеряно – заново воскресло). Это был естественный процесс для общества пережившего тоталитарный период, многолетних гонений, репрессий на религию, культуру, язык, идентичность. Однако, оказались что как ре-традиционализация, так и религиозное пробуждение могут вести к возрождению норм и установок, которые могут быть архаическими, противоречащими современным принципам прав человека и законности, и даже простому здравому смыслу. И в этом контексте стали также видны проблемы более широкого (как во временном, так и пространственном измерениях) масштаба, такие как духовный и интеллектуальный кризис “консервативной” исламской мысли и традиции.
Здесь следует правильно понимать, идеи и нормы Ислама, сформулированные и растолкованные исламскими учеными в прошлом были очень прогрессивными и революционным для своего времени и даже вплоть до последних веков. Например, женщина была признана отдельным и активным субъектом права, были изначально провозглашены определенные фундаментальные права относительно свободы совести, верховенства закона, право на имущество и многое другое.
Однако человечество бурно развивалось и развивается в идейном, нормативном и интеллектуальном плане, но из-за кризиса исламской мысли, мусульманский мир не смог пойти в ногу c этими изменениями (хотя были отчаянные попытки некоторых ученых это сделать). И оказалось что, не говоря о радикальных, даже в классических толкованиях встречаются нормы, которые противоречат не только современным правовым принципам и нормам, но и некоторым современным фундаментальным правам человека. Особенно это заметно в некоторых вопросах гражданского и уголовного права. Если точнее, то это вопросы касающиеся семейных взаимоотношений, гендерного равенство, полигамии, правомочности женщин, детей, подростков, свободы выбора, свободы совести и другие. И в ходе процесса религиозного возрождения и “возврата к корням” все это так или иначе стало влиять на неформальные институты.
Иначе говоря, даже если государство сохранит светские устои и будет относительный религиозный плюрализм благодаря динамичной, открытой миру части общества, в частности прогрессивной молодежи, определённая часть общества, руководствуясь некоторыми “консервативными” религиозными толкованиями, все же может ориентироваться на нормы, которые противоречат и конституции, и современным универсальным ценностям и принципам права человека. Значит у определенной части общества будет своего рода “двойная мораль” и “двойная жизнь”. Самый яркий пример – полигамия, которая официально не признается, но фактически стала нормой для некоторых наших граждан и местами даже восхваляется. Или гендерное равенство, оно как принцип и ценность закреплено конституционно, и наша страна подписала и ратифицировала решающий документ в сфере “прав человека женщин” Конвенцию о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин. Но дискриминация не только существует, она легитимизирована и стала “структурной” из-за неформальных норм и институтов, которые опираются на определённые “консервативные” религиозные толкования. Здесь необходимо подчеркнуть, существование норм и толкований, которые противоречат современным правовым принципам и фундаментальным правам человека – это проблема “консервативной” исламской духовной и интеллектуальной мысли, а не Ислама. К слову, согласно мнению современных, условно говоря, “прогрессивных” ученых, патриархальные толкования, в частности касающиеся полигамии, противоречат духу Ислама, и определенные аяты и хадисы должны быть заново растолкованы согласно первостепенным принципам и ценностям Ислама (некоторые называют этот подход “макасид аль-шариа”, целеполагание ислама), которые, по сути, не отличаются от универсальных ценностей прав человека, а именно уважение человеческого достоинства, эмпатия, солидарность и справедливость.
К сожалению, эти универсальные ценности порой не видны из-за балласта толкований, сделанных в период де-модерна и согласно логике эксклюзивизма, (что является отличительной чертой периода де-модерна, особенно средневековья). Это, как говорится, “не видеть лес из-за деревьев”. Мешает и зацикленность на ритуалистике, атрибутике, но самое главное, это проблема необновленности (отсутствии “апгрейдинга”) “консервативной” исламской мысли и традиции.
Однозначно, не стоит бороться с религией или религиозностью – этот этап мы прошли и очень трагично. Нужно бороться за толкование религии. В Исламе есть огромный гуманитарный и созидательной потенциал, который требует своего нового раскрытия.
Такие современные мусульманские учёные и деятели (не случайно, что все они живут в развитых демократических странах, и они не какие-то маргинальные учёные или лица с сомнительным прошлым) как Мохаммад Камали (директор Международного Института исламской мысли в Малайзии), или Х. Абу Эль-Фадл (известный кувейтско-американский ученый, профессор исламского права в Университете Беркли), или Зияуддин Сардар (один из самых влиятельных мусульманских интеллектуалов Великобритании), или Адис Дудерижя (известный боснийско-австралийский ученый), или Азиза аль-Хибри (профессор права и президент организации «Мусульманки-юристы за права человека») и многие другие делают толкования Ислама соответствующие основополагающим принципам прав человека. Также надо заново открывать таких ученых-реформаторов недавнего прошлого, как великий татарский ученый первой половины 20-ого века Муса Джарулла Бигиев, который учил, что Ислам – это все благое сделанное на пути Бога, призывал к гендерному равенству и выработал, опираясь на первоисточники Ислама, теорию о “всеохватности божественного милосердия”.
Одним словом, нужны инклюзивные, плюралистичные и эгалитарные толкования и дискурсы Ислама. Это постепенный процесс, требующий взаимодействия многих факторов, таких как, открытость хотя бы части “религиозного истеблишмента” этим идеям, позиция гражданского общества, роль молодежи и интеллигенции, а также сопутствующая поддержка со стороны государства. С другой стороны, необходимо чтобы само общество развивалось в направлении большей инклюзивности, плюрализма, демократичности и уважения прав человека.
Существует интересная закономерность, эмпирически подтвержденная исследовательским агенством Пью (Pew Research Center), чем выше уровень плюрализма и демократической культуры в обществе, тем более инклюзивней и плюралистичней мусульмане в своих ценностях (критические показатели – приятие сексуальных меньшинств и гендерное равноправие). Одним словом, если мы хотим более инклюзивную религию, то надо строить более инклюзивное и демократическое общество снизу вверх. А для этого, надо развивать права ребенка и избавляться от культуры доминирования (которая проявляется патернализмом, патриархальностью, эйбилизмом, национализмом) и формировать культуру, построенную на эмпатии, солидарности и гармоничных взаимоотношениях.
Если брать реалии Казахстана и важность традиционного мазхаба для общества в целом, то, по всей видимости, является важным возрождать “менталитет и логику выработки решений” ханафитского мазхаба, который был основан не на слепом следовании догматам или первоисточникам, а на использовании разума, рациональности, то есть критическом мышлении (поэтому даже некоторые известные ученые-ашариты (условно говоря, ортодоксальные ученые), незаслуженно относили Абу Ханифу к числу мутазилитов, группы несбалансированно использовавшим разум в толковании религии), гибкости, ориентированности на реалии окружающего мира, которыми в наше время являются нормы прав человека, демократии и значение науки.
Также, для нашего общества является очень важным принять тот факт, что свобода вероисповедания – это индивидуальное право человека, а не коллективное. Это, конечно же, включает и атеизм, различные философские течения. И наша конституция и законы это признают и защищают. Следует отметить, что в нашем обществе понятие индивидуализм не верно толкуется и приравнивается к эгоизму. Будучи сопряженным с универсальными ценностями как уважение чести и достоинства человека, солидарность и эмпатия – индивидуализм это вовсе не эгоизм. Он означает проявлять ответственность за свою жизнь и быть правомочным пользоваться своими правами, что является залогом быть успешной и конкурентоспособной личностью. Соответственно религиозные толкования должны поддерживать права индивида. В Исламе есть основы здорового, осознанного индивидуализма. Но главное остается за самим обществом. Надо выходить из рамок “кланового” общества с сильными маркерами “де-модерна” и становится обществом осознанных и образованных индивидов. Тогда и религиозное поле Казахстана будет плюралистичным и инклюзивным.
Трудности построения инклюзивного общества: патерналистская культура и негативный социальный капитал
И Авторы: Г.Жусипбек, А.Ермеков, Ж.Нагаева
нклюзивное общество и факторы формирования
фото: Christian Erfurt, unsplash.com
Инклюзивность институтов определяет “успешность” развития стран в средне- и долгосрочной перспективе, а также и “успешность” индивидов в самореализации. Инклюзивное общество создается инклюзивными институтами, которые в свою очередь делятся на формальные и неформальные, где последние представляют собой неписанные социальные нормы, обычаи и традиции, распространенные в обществе.
Концепция «инклюзивное развитие» в качестве альтернативы нео-либеральному капитализму и коррекции модели устойчивое развитие
Авторы: Г.Жусипбек, Ж.Нагаева
Концептуализация понятия инклюзивное развитие и создание инклюзивных институтов является на данный момент одним из особо актуальных вопросов для обеспечения всестороннего развития, учитывающего социальные и экологические аспекты. Согласно концептуализации ученых из университета Амстердама, инклюзивное развитие это комплекс политик, ставящих своей целью улучшение социального благосостояния всех слоев населения и достижение экологичности моделей развития. В отличие от неолиберализма, инклюзивное развитие ставит во главу угла социальную инклюзивность, реляционность развития и экологическую инклюзивность. Также в этой модели в отличие от модели устойчивое развитие, экономический рост не является определяющим приоритетом и существует парадигмальная критика антропоцентричного мира и призыв к принятию “эко-центричного” мира, о чем открыто не говорится в концепции устойчивое развитие. Инклюзивное развитие делает упор именно на “инклюзивном росте экономики”, “инклюзивном росте благосостояния”, основанном на социальной справедливости и защите прав человека и экологичности. В данной статье утверждается, что концепция инклюзивное развитие является действенной альтернативой неолиберальному капитализму, а также может послужить коррекцией модели устойчивое развитие. Поэтому видится важным, концептуализация и разработка моделей развития, основанных на принципах инклюзивного развития для стран евразийской интеграции.
Концептуализация инклюзивного развития и инклюзивных институтов является одним из важных меж-дисциплинарных задач современной науки. С другой стороны, данные концепции стали одними из самых обсуждаемых не только в научных кругах, но также среди политиков, журналистов, гражданских активистов и среди всех тех, кому не безразлична траектория развития их государств и обществ. Следовательно, претворение в жизнь моделей и стратегий инклюзивного развития стали одними из самых важных как для политиков и представителей власти, так и для простых граждан для превращения своих стран в “успешные” в средне- и долгосрочной перспективе. Стоит отметить, что именно ученые развитых стран систематически занимаются концептуализацей инклюзивного развития и институтов, а также изучением моделей осуществления инклюзивного развития. Тогда как в странах евразийской интеграции заметна нехватка информации о базовых концепциях, как инклюзивные институты и инклюзивное развитие. Данная статья имеет цель дать краткую информацию на русском языке об истории происхождения и более систематических и успешных (по нашему мнению) интерпретациях данных концепций, опираясь на самые последние научные публикации. Также авторы ставят задачу рассмотреть концепцию инклюзивное развитие в качестве альтернативы нео-либеральному капитализму и коррекции модели устойчивое развитие.
Что представляют из себя понятия инклюзивное развитие и инклюзивные институты?
В последнее годы в Казахстане и других странах евразийской интеграции все чаще говорится об инклюзивности в образовании (так называемом “инклюзивном образовании”), означающем включение в процесс образования людей с ограниченными возможностями, особенно детей, однако, данный смысл инклюзивности – это только одна грань широкого и гуманистическо-демократического и про-экологического толкования концепции инклюзивное развитие.
Следует отметить, что несмотря на то, что понятие инклюзивное развитие, а также производное от него понятие инклюзивные институты, становятся все более популярными в научной, научно-популярной и политической литературе (особенно в развитых странах) и в публицистике, они недостаточно концептуализированы.
В целом, инклюзивное развитие – это относительно новая концепция, которая впервые появилась в формулировке “инклюзивное социальное развитие” в публикациях Азиатского банка развития, вышедших в свет в 2007 году. Аналитики данного института в стратегии долгосрочного развития сформулировали “инклюзивное социальное развитие” в качестве стратегии обеспечения равенства и расширения прав и возможностей. “Инклюзивное социальное развитие” было отмечено как вторая ключевая область стратегии долгосрочного развития [Long-Term Strategic Framework, с. 14]. Целью разработки этой концепции было сокращение бедности, развитие человеческого капитала посредством образования и здравоохранения, развитие социального капитала например, посредством участия в процессах общественного принятия решений и управления, развития локальных сообществ. Также подразумевались гендерное развитие (т.е. увеличение вовлеченности женщин в экономике и социальной жизни) и рост социальной защиты, посредством снижение рисков и уязвимости, связанных с возрастом, болезнями, инвалидностью, стихийными бедствиями, экономическими кризисами и гражданскими конфликтами. [Long-Term Strategic Framework, сс. 14-17].
В области институциональной экономики и истории институтов Дарон Аджемоглу из Массачусетского Института технологий и Джеймс Робинсон из Университета Чикаго и Гарварда стали разрабатывать концепции инклюзивные и экстрактивные институты с начала 2000-х годов. Они на протяжении многих лет занимались сравнительным анализом развития стран Северной и Латинской Америки и концептуализацией причин и факторов “успешной траектории” развития США и неудавшихся моделей развития стран Латинской Америки [Acemoglu & Robinson 2008, 2012]. Однако фокус на социальной инклюзии и экологичности почти не заметен в работах Аджемоглу и Робинсона.
Одно из самых систематических и успешных (по нашему мнению) концептуализаций понятий инклюзивное развитие и инклюзивные институты было сделано в 2015-2017 годах голландскими учеными Ники Пау и Джоетой Гуптой из Университета Амстердама, где они в Институте исследований социальных наук создали программную группу Управления и инклюзивного развития (Governance and Inclusive Development Programme Group). Как отмечает Гупта и ее коллеги из Университета Амстердама, инклюзивное развитие это комплекс политик, ставящих своей целью улучшение социального благосостояния всех слоев населения и экологичность моделей развития [Gupta and et al 2015, с. 542]. Выражаясь иначе, инклюзивное развитие ставит во главу угла, во-первых, социальные основы, определяющие что такое социальная инклюзивность; во-вторых, реляционность развития (по существу, не всякая инклюзия/включение может быть полезной, поэтому инклюзия какой-либо группу или категории должна быть полезной как для нее самой, так и для всего общества и эко-системы в целом); и в-третьих, экологические основы, определяющие что такое экологическая инклюзивность [Gupta, J.; Baud, I. et.al. 2014].
В целом, в соответствии с толкованиями ученых Амстердамского института социальных исследований, инклюзивные институты (как формальные, так и неформальные) являются средством для достижения инклюзивного развития. Они открыты для социальной интеграции (например, включения в процессы принятия решений от уровня семьи до уровня государства, всех “недопредставленных” групп, например, подростки/молодежь, женщины, малообеспеченные, экономически и социально незащищенные категории людей. Они основаны и функционируют согласно принципу уважения универсальных стандартов справедливости и прав человека, они также экологически-дружелюбные [Gupta, J. & Vegelin, C. 2016, сс. 437-440].
Понятие инклюзивное развитие требует более полного рассмотрения в свете ее критики модели неолиберального капитализма и концепции «устойчивое развитие». Так как инклюзивное развитие может выступить в качестве действенной альтернативы нео-либеральному капитализму и как коррекция модели устойчивое развитие.
Инклюзивное развитие в качестве альтернативы неолиберальному капитализму
Разочарование в либерализме в странах евразийской интеграции и параллельный рост стереотипов в отношении демократии и либерализма (например, либерализм предстает как идеология “человеко-ненавистного дикого капитализма”, нерегулируемого рынка, главного фактора социальных катаклизмов и разрыва между различными социальными группами, а также беззакония и аморальности в обществе) произошел из-за системного кризиса 1990-х годов, вызванного так называемыми «либеральными» реформами, которые на самом деле были «маркетизацией» или «рыночными» реформами, осуществленными в правовом вакууме. С другой стороны, «либеральные» реформы 1990-х были по духу ближе к модели неолиберального капитализма, относительно новой парадигмы капиталистического развития (хотя, она имеет большие схожести с моделью капитализма приведшего к Великой депрессии 1929 года), которое в некоторых ключевых аспектах шла в разрез с кейнисианской моделью, господствовавшей в мире капитализма с 1930-х годов. Согласно теории неолиберального капитализма, роль государства в экономике минимальна, его участие в политике социальной защиты сведено к минимуму, поэтому обоснована и уместна массовая приватизация. Государство может вмешиваться в экономику только для исправления явных «провалов рынка», и должно поддерживать режим свободной торговли с другими странами, что будет способствовать более эффективному распределению ресурсов.
Закономерно, что вследствие больших социальных проблем, связанных с неолиберальным капитализмом, либерализм стал восприниматься как предтеча эгоистической, анти-гуманной и аморальной модели [Springer, S. 2010]. Одним словом, следует различать между либерализмом, как системой политических идей и неолиберализмом, направлением в политэкономии. Поэтому есть фундаментальные различия между неолиберализмом, как модели нерегулируемого рынка (который проповедовался М.Тэтчером и Р.Рейганом, а также МВФ) и «эгалитарным и социально-ориентированным» либерализмом, укоренившимся в скандинавских странах, частично в Германии и Франции. В последние годы среди ученых в западных странах встречаются мнения что “неолиберализм подложил свинью под фундаментальные ценности либерализма”, т.е. определенные принципы неолиберального капитализма подорвали ценности либерализма (такие как право на развитие каждого человека, равенство всех перед законом, социальная сплоченность и упор на создание позитивного социального капитала и многие другие) как “гранд-идеи”.
Как отмечалось выше, концепция инклюзивное развитие начала разрабатываться голландскими учеными из Университета Амстердама с целью системной критики и создания жизнеспособной альтернативы модели неолиберального капитализма, которая с начала 1980г. привела к свертыванию социальных программ, к большему разрыву между бедными и богатыми, массовым кампаниям приватизации, приведшей к обнищанию или даже уничтожению целых социальных групп и появлению олигархических групп, периодическому возникновению «пузырей» в секторе недвижимости и в банковском секторе, и как следствие к появлению финансовых и экономических кризисов.
Несмотря на критику модели неолиберального капитализма со стороны как теоретиков и практиков (ученых, экспертов, политиков), особенно в европейских странах и в свете глобальных кризисов (например, кризиса 2008 года, начавшегося в секторе недвижимости в США, но чьими глубинными причинами были принципы неолиберального капитализма), установки неолиберального капитализма продолжают представляться, не без помощи институтов глобального капитализма, как “ведущие к общему благу”, “всестороннему развитию”, а сама модель неолиберализма продолжает преподноситься как наиболее успешная модель построения экономической, социальной и политической системы. Согласно мнению ученых из программной группы Управления и инклюзивного развития, инклюзивное развитие не имеет цели следовать установкам неолиберального капитализма [Gupta, J. & Vegelin, C. 2016, сс. 434-435].
Развитие согласно установкам неолиберального капитализма нередко идет в разрез с правами целых групп людей (например, тяжелый и низкооплачиваемый труд наемных рабочих в Китае, Индии или Бангладеше, детский труд при сборе хлопка или какао-бобов в странах Африки, или выселение коренных народов с их исконных земель с целью добычи полезных ископаемых, например в США, Бразилии или России) и в ущерб экологии (массовая вырубка лесов в Бразилии, Индонезии с целью развития мясного производства, фермерства, плантаций).
Главное отличие инклюзивного роста экономики, согласно модели инклюзивное развитие – это необходимость учитывать вопросы экологии и интересы уязвимых и бедных слоев населения, тогда как измеряемый только цифрами экономический рост согласно установкам неолиберального капитализма, не придает внимания социальной инклюзии, и не фокусируется на защите прав человека во всех измерениях и мерах о зашите экологии. Вследствие того, что фокус на экономическом росте в русле неолиберального капитализма усугубил неравенство во многих развивающихся странах, концепция инклюзивное развитие, в свою очередь, призвана разрешить структурное и системное неравенство с которыми сталкиваются, как правило, женщины, люди с ограниченными возможностями, коренное и сельское бедное население. [Gupta, J.; Pouw, N and Ros-Tonen, A. 2015, с. 545].
Философия инклюзивного развития в качестве альтернативы узко-понимаемого инклюзивного роста капитализма
Следует различать философию инклюзивного развития от схожих, но имеющих иную коннотацию понятий «инклюзивный рост», «инклюзивное богатство» и «инклюзивная экономика», используемых как в рамках модели устойчивое развитие, так и непосредственно приверженцами неолиберализма с целью снизить, но не решить системно социальные и экологические издержки неолиберальной модели капитализма. В частности, узко-понимаемый «инклюзивный рост» отражает концепцию социального обеспечения, и касается создания рабочих мест для бедных с целью увеличения их доходов, активов и других социальных благ, также стимулирования конкуренции и совокупного роста экономики. Однако, акцент ставится больше на индивидуальном накоплении богатства, чем на росте коллективного, общего благосостояния, и на краткосрочных выгодах но не на долгосрочной устойчивости [Pouw and McGregor, 2014]. Используемые показатели – это рост ВВП на душу населения, доля населения живущая ниже национальной черты бедности и другие аналогичные данные. Но согласно философии инклюзивного развития, данное понимание инклюзивного роста в рамках неолиберального капитализма является не только узким, но оно не способно решить проблему бедности и проблему увеличения пропасти между богатыми и бедными. В этом узко-понимаемом “инклюзивном росте» видится фокус на экономические показатели; он недостаточно охватывает многогранность феномена бедность; и он касается абсолютной, но не реляционной бедности [Saad-Filho, 2010].
Выражаясь иначе, нередко рост ряда экономических показателей может не говорить об общем росте благосостояния всех социальных слоев и групп, например, рост уровня зарплат может минимизироваться ростом инфляции или ростом цен на услуги. Похожим образом, рост показателей для одной категории населения может не вести к росту благосостояния других, более того это может привести к ухудшению их благосостояния, например, рост бонусов и зарплат служащих банковского сектора или топ-менеджеров крупных компаний может привести к ухудшению рядовых граждан. Также в узком понимании инклюзивного роста (которым прикрываются сторонники неолиберальной модели капитализма) не берутся в анализ факторы неравенства на разных уровнях от локального до глобального, и процесс их постоянного воспроизводства. Стратегии данного узко-понимаемого роста основываются на эксклюзивных, а не на структурно инклюзивных принципах, и экономика просачивающихся благ терпит неудачу по институциональным и структурным причинам [Narayan, 2009].
В целом, концепция инклюзивное развитие основывается на таких понятиях, как “инклюзивный рост экономики” (не узко-понимаемый инклюзивный рост, который может улучшать благосостояние отдельных лиц, но не всего общества в целом), “инклюзивная экономика”, “инклюзивное благосостояние” (“инклюзивный рост благосостояния”), социальная справедливость и защита прав человека. Системный подход к социальной инклюзии, в первую очередь ущемленных, маргинализированных социальных групп и слоев населения, может и будет идти в разрез с “непоколебимостью” принципов “свободного рынка”, и в первую очередь, с теми принципами неолиберального капитализма, которые утверждают о необходимости ограничения роли государства в создании социальных благ и программ, непоколебимости авторских прав (даже если это идет в ущерб развитию целых стран и слоев населения) и принципов “монетизации”, выражающейся в том, что почти все что касается жизни человека и общества может быть переложено на “товарно-денежные отношения”, измерено согласно логики “экономической выгоды” .
Согласно Ники Пау и Джоеты Гупта, инклюзивное развитие должно в обязательном порядке иметь социальные, экологические и “реляционные” (relational) компоненты, придающие важность доступу и распределению прав, обязанностей и рисков в отношении социальных услуг, благ и экологических ресурсов, таких как биоразнообразие и экосистемные услуги природы. [Gupta, J & Pouw, N. 2017]. В этом отношении данное понимание инклюзивных институтов и инклюзивного развития отличается от интерпретаций Аджемоглу и Робинсона, с именами которых обычно ассоциируются понятия инклюзивные институты и инклюзивное развитие. По большому счету, концепция Аджемоглу и Робинсона – материалистичная, не учитывающая ни вопросы социального вовлечения и развития прав (инклюзии) всех социальных слоев, ни вопросы защиты экологии, ни вопросы дискриминации в получении прибыли и разделении рисков (например, почему банковский сектор приватизирует прибыль, но “социализирует убытки”). В плане методологии их подход сугубо позитивистский и основан на так называемых “жестких”, т.е. статистических данных (hard data).
В отличие от Аджемоглу и Робинсона и других американских ученых, в концептуализации голландских ученых из Университета Амстердама заметен системный подход к социальной инклюзии, т.е. “включении” и наделении правами, полномочиями и материальными возможностями всех, особенно ущемленных, маргинализированных социальных групп и слоев населения. Однако, у ученых, работающих в парадигме неолиберального капитализма, следовательно указывающих на первостепенность принципов “свободного рынка” (к которым можно отнести в некоторой степени Аджемоглу и Робинсона) упор на социальной инклюзии почти не заметен или же полностью отсутствует.
Следует особо отметить и то, что в концептуализации инклюзивного развития голландских ученых фундаментальным является экологичность развития и институтов. Как таковая, концепция инклюзивного развития изначально была сосредоточена на социальных аспектах развития, однако, как утверждают Гупта и ее коллеги из Университета Амстердама, она должна иметь сильный экологический компонент, поскольку самые бедные и находящиеся в неблагоприятном положении группы людей часто зависят от местных ресурсов (таких как почва, леса, рыба, вода) и более уязвимы к захвату земель, воды, рыбных угодий и “углеродных кредитов” (“концессий на объем разрешенных выбросов углерода”). Поэтому под влиянием голландских ученых концепция инклюзивное развитие приобрела про-экологический компонент и на данный момент концептуализируется как модель ратующая за бескомпромиссное зеленое развитие [Gupta, J.; Pouw, N.; Ros-Tonen, M. 2015, с. 541-542].
Инклюзивное развитие в качестве коррекции модели устойчивое развитие.
Концепция «устойчивое развитие, основной целью которой является достижение модели развития, и которая бы учитывала интересы будущих поколений, стала разрабатываться с начала 1970-х годов. Начиная с начала 2000-х все больше ученых, политиков и представителей международных организаций (в первую очередь ООН), а также прогрессивных представителей институтов глобального капитализма (в число которых входят МВФ, Всемирный Банк и ВТО), обеспокоенных ростом экономической и социальной пропасти между богатыми и бедными и продолжающейся деградацией экологической среды, свое внимание сосредоточили на данной концепции. Несмотря на множество плюсов концепции «устойчивое развитие», при более комплексном анализе, видны проблемы, которые могут не дать желаемого результата.
Более, того, следует признать, что концепция устойчивое развитие, вопреки ожиданиям и “хорошей рекламе”, довольно часто в реальности приводила к социальным, гендерным, этническим и религиозным отчуждениям, как определенных групп и категорий населения, так и отдельных лиц. Также, вопреки ожиданиям многих, модель устойчивого развития не только не стало идейной платформой защиты экологии и про-экологического “зеленого развития”, но и имела негативный эффект на состояние экологической среды. Более того, можно утверждать о том, что модель устойчивого развития и неизбежное ухудшение экологии стали половниками одного целого.
Концепция инклюзивное развитие может послужить коррекцией модели устойчивое развитие. В общем, если сравнивать философии концепций инклюзивное развитие и устойчивое развитие, то можно увидеть, что первая концепция призывает отказаться от чисто антропоцентричного мира, о чем открыто не говорится во-второй концепции. Инклюзивное развитие призывает понять что, все мы, в т.ч. человечество со всеми социальными слоями и категориями, флора, фауна, атмосфера, водные ресурсы, а также наши будущие потомки, разделяем одну общую экологическая среду, «экосистему». Поэтому инклюзивное развитие делает упор именно на “инклюзивном росте экономики”, “инклюзивном благосостоянии”, основанном на социальной справедливости и защите прав человека и экологичности.
Если концепция устойчивое развитие может приводить к необходимости компромиссов, в основном в пользу экономического роста (нередко в ущерб интересов определенных слоев населения и защиты окружающей среды), фокус инклюзивного развития направлен на социальные и экологические аспекты развития. Другими словами, инклюзивное развитие не ориентировано на то, чтобы принимать экономический рост и рост ВВП как некую самоцель, и противостоит политике неолиберального капитализма, стремящегося к максимизации прибыли даже под завесой модели устойчивое развитие.
Несмотря на то, что концепция устойчивое развитие включает в себя экологический, социальный и экономический аспекты, трудности состоят именно в оптимизации (достижении баланса) между этими тремя аспектами для нынешнего и будущего поколений, что привело к появлению концепций — дуализмов (двойственности) [Gupta, J. & Vegelin, C. 2016, с. 435]. Рост «зеленой» экономики и инклюзивный рост являются преобладающими дуализмами (двойственностями) в модели устойчивого развития и оба имеют корни неолиберализма. За ширмой роста зеленой экономики или роста инклюзивности, скрывается деятельность, которая прикрывается только вывеской экологичности, инклюзивности, и пользуясь предложенными привилегиями, преследуя постоянный рост, злоупотребляет, обходит принципы заданные моделью устойчивого развития в ущерб экологии, уязвимым и бедным слоям населения. В противоположность, инклюзивное развитие ставит под сомнение необходимость постоянного роста, принятого в обычной бизнес парадигме. Если глобальное сообщество разработает обязывающие правила, в рамках которых и будет достигаться такой рост, тогда парадигма роста также может способствовать устойчивому развитию. Но до тех пор, пока этого нет, подход инклюзивного развития необходим в балансировании доминирующего подхода зацикленном на росте, особенно в условиях глобальной рецессии [Gupta, J. & Vegelin, C. 2016, с. 435].
Одним словом, концепция «инклюзивное развитие” выступает как действенная коррекция модели «устойчивое развитие» со своей четкой философией.
Заключение
Социально и экологически ориентированная концептуализация понятия инклюзивное развитие была выработана и в последние годы развивается усилиями голландских ученых из Университета Амстердама, во-первых, с целью системной критики и создания жизнеспособной альтернативы модели неолиберального капитализма, во-вторых, с целью коррекции концепции устойчивое развитие, чье воплощение сопровождалась во многом завышенными, даже в определенной степени, пустыми обещаниями. Концептуализация инклюзивного развития и создание инклюзивных институтов на данный момент стали одними из самых актуальных вопросов для обеспечения развития человеческого потенциала, максимально возможного снижения, а если есть на то возможность, то полного искоренения феномена “маргинализированные социальные слои” и сохранения окружающей среды для последующих поколений. Эти концепции привлекают к себе внимание не только ученых различных дисциплин, направлений и мировоззрений, но и политиков, журналистов, да и простых граждан. Для стран евразийской интеграции имеет большое значение концептуализация и разработка моделей развития, основанных на концепции инклюзивное развитие.
Библиография
Acemoglu, D. & Robinson J.A. 2008. The Role of Institutions in Growth and Development.. WORKING PAPER NO.10. 3/21/2008.
Acemoglu, D. & Robinson J.A. 2012. Why Nations Fail: The Origins of Power, Prosperity and Poverty, Crown Publishing Group.
Gupta, J.; Pouw, N and Ros-Tonen, A. 2015. “Towards an Elaborated Theory of Inclusive Development”, European Journal of Development Research, V. 27, 4.
Gupta, J.; Baud, I. et.al. 2014. Sustainable Development Goals and Inclusive Development. POST2015/UNU-IAS Policy Brief #5. Tokyo: United Nations University Institute for the Advanced Study of Sustainability.
Gupta, J. & Vegelin, C. 2016. Int. Environ. Agreements, 16: 433. https://doi.org/10.1007/s10784-016-9323-z
Gupta, J & Pouw, N. 2017. “Towards a trans-disciplinary conceptualization of inclusive development”, Current Opinion in Environmental Sustainability, 24.
Long-Term Strategic Framework: Lessons from Implementation (2001–2006), Special Evaluation Asian Development Bank, 2007.
Narayan, D. 2002. Empowerment and Poverty Reduction: A Sourcebook. Washington DC: The WorldBank.
Pouw, N. and McGregor, A. 2014. An Economics of Wellbeing. What Would Economics Look Like if it were Focused on Human Wellbeing? IDS Working Paper 436.
Saad-Filho, A. 2010. Growth, Poverty and Inequality. From Washington Consensus to Inclusive Growth. DESA Working Paper 100, November.
Springer, S. 2010. Cambodia’s Neoliberal Order. NY: Routledge.
Неформальные институты и трудности создания инклюзивного общества в Казахстане.
Авторы: Г.Жусипбек
Инклюзивное общество создается инклюзивными институтами, которые в свою очередь делятся на формальные и неформальныме, где последние представляют собой неписанные социальные нормы, обычаи и традиции, распространенные в обществе. С другой стороны, формальные институты формируются и поддерживаются не только и не сколько государственной политикой, но и неформальными институтами и дискурсами. Чтобы выработать стратегии построения более инклюзивного общества в Казахстане необходим анализ факторов, влияющих на процессы формирования неформальных институтов, такие как «когнитивное подсознание», модели воспитания и образования, которые отличает слабость позитивного социального капитала. Слабость позитивного и наоборот преобладание негативного социального капитала могут быть рассмотрены в качестве основных факторов, сдерживающих развитие инклюзивных институтов и инклюзивного общества.
Инклюзивность институтов определяет “успешность” развития стран в средне- и долгосрочной перспективе, а также и “успешность” индивидов в самореализации. Поэтому поток иммиграции, в первую очередь, так называемых “светлых голов” идет именно в направлении стран с инклюзивными институтами. Страны евразийской интеграции не отличаются инклюзивностью своих институтов, также их модели развития, вряд ли, можно назвать “инклюзивными”, хотя, как правило, теоретически уважение и защита прав человека, принципы меритократии, провозглашаются и закреплены действующим законодательством.
Инклюзивное общество создается инклюзивными институтами, которые в свою очередь делятся на формальные и неформальные, где последние представляют собой неписанные социальные нормы, обычаи и традиции, распространенные в обществе. С другой стороны, формальные институты формируются и поддерживаются не только и не сколько государственной политикой, но и неформальными институтами и дискурсами. Поэтому в отличие от политизированного, так называемого “top-down” подхода, берущего за основу особенности политического устройства или же анализов, берущих за основу материалистические факторы (таких как, нехватка ресурсов или, наоборот, избыток определенных минеральных ресурсов, отдаленность от открытых океанов, неблагоприятный климат), по нашему мнению следует обратить внимание на неформальные институты и дискурсы, распространенные в обществе.
Выражаясь иначе, необходимо анализировать “нематериальные” факторы, которые можно отнести к понятию культура в широком смысле, и которые формируют и определяют как личностные, так и групповые идентификации. Следует особо подчеркнуть, что эти нематериальные факторы, такие как неформальные институты и дискурсы, имеют корни в самом обществе, т.е. они эндогенны, распространены в обществе, и они могут идти в разрез с официальной политикой и принципами правого государства [Жусипбек и Нагаева 2018].
С другой стороны, согласно когнитивной науке, большая часть человеческой мысли не сознательна, она на уровне «когнитивного бессознательного» или когнитивного подсознания. Более того, когнитивное подсознание составляет примерно девяносто восемь процентов нашей мысли [Lakoff 2009, с.3]. Поэтому существует необходимость включения в анализ нематериальных факторов, сдерживающих развитие инклюзивного общества, концепта “когнитивное подсознание”, которая формирует и влияет на процессы формирования идентичности, неформальных дискурсов и неформальных институтов. В данной статье, мы хотим показать, что когнитивное подсознание казахстанского общества, которое лежит в основе многих неформальных институтов и которое формируется в большей степени так называемой моделью «жесткий (авторитарно-деспотичный) родитель”, должно быть рассмотрено в качестве фактора, сдерживающего развитие инклюзивного общества и плюрализма в обществе.
Неформальные институты, негативный социальный капитал и теория Мигдала
Институты (или институции) отличаются от организаций и представляют из себя формальные и неформальные правила и нормы, которые формируют социальные, политические и экономические отношения [North 1990]. Хотя институты оказывают долгосрочное воздействие на модели поведения (а институционализированное поведение трудно трансформировать) с течением времени они также формируются и изменяются под действием людей и общества [Giddens 1984]
Неформальные институты включают в себя неписаные социальные нормы, обычаи и традиции, которые формируют мысли и поведение людей [Leftwich and Sen 2010; Berman 2013]. Формальные и неформальные правила, нормы и институты могут пересекаться, взаимодополнять или конкурировать друг с другом. В некоторых случаях неформальные институты подрывают формальные, а в других они заменяют их [Jütting et al., 2007; Leftwich and Sen 2010: 35-36]. В странах, где верховенство закона не развито, где слаба модель гражданской нации или где государство предоставляет недостаточно социальных услуг, неформальные группы, такие как кланы, семейства, землячества могут финансировать образование или лечение своих членов или способствовать трудоустройству.
Неформальные социальные нормы часто формируют дизайн и реализацию формальных государственных институтов [Migdal 2001]. Как таковые, неформальные институты формируются и конструируются под воздействием неформальных дискурсов, распространенных в обществе и которые образуют когнитивное подсознание, что в свою очередь определяет процессы формирования идентичности, как личностной, так и общинной/групповой.
В общем, институты создаются и поддерживаются не только и не сколько государственной политикой, но и неформальными институтами и дискурсами, распространенными в обществе. В пост-советских странах роль кланов и других неформальные групп в создании инклюзивных институтов в основном отрицательная.
Идея о том, что государственная политика это основной фактор развития формальных институтов, является доминантной в теории Дарона Аджемоглу и Джеймса Робинсона (например Фрэнсис Фукуяма критикует этот государство-центричный подход), с именами которых обычно ассоциируются понятия инклюзивные институты и инклюзивное развитие. По большому счету, видение Аджемоглу и Робинсона материалистически-позитивистское. В плане методологии они придерживаются сугубо позитивистского подхода, опираясь на так называемые “жесткие”, т.е. статистические данные (hard data). Также они не рассматривают дискурсы и неформальные институты.
Неформальные институты и дискурсы, распространенные в Казахстане и других странах евразийской интеграции отличает негативный социальный капитал. В общем, социальный капитал можно определить как доверие, нормы и сети (или объединения, связи), которые способствуют взаимовыгодному сотрудничеству [Putnam 1993: 167]. Также социальный капитал можно рассматривать как общие ценности, связи и взаимопонимание в обществе, которые позволяют различным гражданам и группам доверять друг другу и совместно работать [OECD insights 2011: 102]
Социальный капитал может быть как положительным, так и отрицательным. Поэтому необходимо провести концептуальное различие между положительным и отрицательным социальным капиталом. Если позитивный социальный капитал является необходимым условием для развития жизнеспособного гражданского общества и повышения качества демократии [Sotiropoulos 2005] и создания инклюзивных институтов, то отрицательный социальный капитал можно определить как феномен, который характеризуется тем, что люди доверяют лишь небольшой группе “своих”, с которыми у них есть или родственные, или местнические или другие особые связи. Отрицательный социальный капитал означает, что люди не доверяют формальным институтам и всем «инаковым» [Sotiropoulos, 2005, с.253]. Отрицательный социальный капитал создает стены между «мы/наши» и «они/чужые», что приводит к появлению “узких групп или сетей” (общин, кланов и т.п.), а все это в свою очередь формирует общее недоверие в обществе.
В контексте пост-советских стран, или, в общем, в так называемых, “странах в транзите” неформальные институты могут гораздо сильнее влиять на формирование и реализацию формальных институтов, чем последние на первых. Т.е. наблюдается феномен где неформальные институты и дискурсы, распространенные в обществе (такие неформальные институты как патернализм, непотизм, клановость, культ денег, этнический национализм) в значительной мере формируют и определяют формальные институты государства и его политику, чем государственные институты и политика. Другими словами, мы полагаем, что в пост-советских странах формальные институты находятся в большей степени под влиянием неформальных институтов и дискурсов, чем эти же институты находятся под влиянием формальных институтов и государственной политики (достаточно только упомянуть, что семейственность и клановость, не смотря на то, что являются составной частью феномена коррупция, на практике предстают как один из главных механизмов ректрутинга). Поэтому в сравнении с политическими, экономическими или географическими факторами, социально-культурные факторы могут быть более мощными факторами определяющими трудности построения инклюзивных институтов. По этой причине теоретический подход Джоеля Мигдала «государство в обществе» важен в подобном анализе. Следуя логике Мигдала, мы считаем, что общество (а именно определенные неформальные институты и дискурсы) в условиях Казахстана в большей степени формирует формальные институты государства, чем обратное. Такой подход объясняет роль неформальных институтов и дискурсов в формировании и влиянии на общество, формальные институты и государственную политику.
Как нам представляется, в наиболее полной концептуализации, инклюзивные институты – это не только формальные, но и неформальные институты, такие как социальные нормы, обычаи и традиции, распространенные в обществе, которые должны формироваться, определяться и основываться на принципах и базовых идеях инклюзивного развития. Этими принципами являются (1) социальная интеграция, социальная справедливость и защита прав человека, т.е. включение в процессы принятия решений всех от уровня семьи до уровня государства, особенно всех недопредставленных групп, например подростков/молодежь, женщин, экономически и социально неблагополучных категорий людей; (2) “инклюзивный рост экономики” (в отличие от узко-понимаемого инклюзивного роста, который может улучшать благосостояние отдельных лиц или категорий, но не всего общества в целом), “инклюзивная экономика”,“инклюзивный рост благосостояния”; (3) экологическая инклюзивность [Gupta et al., 2014; Gupta and Vegelin, 2016, сс.437-440]
“Когнитивное подсознание» формирующее неформальные институты
Представляется необходимым проанализировать психологические и социологические факторы, препятствующие созданию инклюзивного общества в Казахстане и в других странах евразийской интеграции. Чтобы провести такой анализ, мы используем теоретические инструменты, разработанные американским когнитивным лингвистом и философом Джорджем Лэйкоффом. Как замечает Лэйкофф, многие исследователи оперируют старым, сугубо позитивистским взглядом на разум, относящимся к эпохе просвещения, а именно, что разум является “сознательным, буквальным, логичным, универсальным, бесстрастным”. Однако, как показывают последние достижения в когнитивных науках, это ложный взгляд на разум. [Lakoff 2009, с.1-2].
Когнитивная наука говорит, что большая часть наших мыслей генерируется подсознанием, но не во фрейдистском смысле репрессирования, однако, в смысле, что мы не осознаем этого [Lakoff and Johnson 1999]. Выражаясь иначе, значительная доля наших мыслей не сознательна, она глубже уровня сознания – на уровне «когнитивного подсознания», и немалая часть этого имеет значение для политики [Lakoff 2009, с.3]. Другими словами, большая доля мыслей находится вне сознательного контроля, т.е. она рефлекторная или “автоматическая”, а не рефлексивная или не осознанная [Lakoff 2009, с.9]. Поэтому традиционное представление эпохи просвещения о разуме и рациональности, которое, согласно выводам когнитивной науки, предстает устаревшим, в значительной степени является недостаточным для описания и объяснения современного человеческого поведения, поскольку, по факту, люди в большинстве своём вовсе не рациональны в своих действиях, более того, они могут быть иррациональны [Lakoff, 2009, с. ХХ].
Также, согласно когнитивной науке, мы мыслим метафорами, которые являются ментальными структурами, бессознательно принимаемыми нами, в не зависимости от языка. Человеческое мышление по сути метафорично, а значит, главным образом безсознательно и автоматично [Lakoff 2009, с.82]. Метафоры, которые с раннего детства бессознательно воспринимаются и интернализируются, организуют систему ценностей и форму мышления в нашем сознании (например, «мораль – это беспрекословное послушание», “взрослые/старшие всегда правы” или «держись только родных и близких» – примеры патерналистских метафор).
Многие моральные рассуждения, по сути, метафоричны, которые принимаются почти автоматически. Более того, так называемый “здравый смысл” имеет концептуальную структуру, которая в своей основе бессознательна [Lakoff 1996, с.4], т.е. интернализируется в процессе воспитания, образования, и именно это делает её «здравым смыслом». (н-р, патриархальные толкования и понимания “уят” или “честь”). Как объясняет Лэйкофф, большинство из тех смыслов, что мы понимаем из общественного дискурса, кроется не столько и не сколько в самих словах, а в бессознательном понимании, которое мы адаптируем к словам (точнее к метафорам, которые эти слова создают).
Можно утверждать, что «когнитивное бессознательное» большинства казахстанского общества определяется, так называемой моделью «жесткий (авторитарно-деспотичный) родитель” (strict parent model), концептуальным инструментом, также разработанным Лэйкоффом. Модель «жесткий (авторитарно-деспотичный) родитель характеризуется “неэмпатийностью” или низким уровнем эмпатии и дает результат неразвитости позитивного социального капитала и инерцию в сторону негативного социального капитала. В общем, данная модель отличается иерархической, патерналистской и консервативной природой. Дисциплина построена на страхе наказания, поэтому имеет негативный характер. Доминантная философия гласит, что жизнь полна опасностей, жизнь жестока и надо уметь выживать, необходимо держаться “своего круга”. Т.е. прививается страх “чужаков”, что дает результат неприятия альтернативных образов жизни и мышления и формирования негативного социального капитала. С другой стороны, модель «жесткий (авторитарно-деспотичный) родитель”, характеризуется неуважением, более того, систематическим нарушением прав ребенка и прав подростков [Lakoff 2009, с. 81-82]. Ребенок воспринимается как «недоразвитое существо», которое нуждается в «дрессировке», у него не может быть собственного мнения, интересов и личной жизни, и он «не может быть прав».
Напротив, модель «мудрый (авторитетный) родитель» отличается тем, что построена на взаимоуважительном, доверительном диалоге, достижении согласия и гармонии, не иерархична, характеризуется “эмпатийностью”, высоким уровнем эмпатии. Патернализм как таковой отсутствует, так как дети и молодежь принимаются как “личности”, с ними необходимо не только считаться, но и советоваться, вовлекать в процесс принятия решений. Дисциплина в своей основе позитивна, т.е. построена на разъяснении, а не на страхе наказания. Доминантная философия гласит, что мир полон возможностей и хороших людей и надо уметь налаживать отношения со всеми, от чего неимоверная польза в т.ч. культурное обогощение, развитие ценного навыка коммуникации с разными людьми, и т.д. Эта модель учит тому, что альтернативные образы жизни и мышления должны приниматься как должное. А все это, в свою очередь ведет к созданию позитивного социального капитала [Lakoff 2009, c. 82].
Как правило модель используемая в семье, является моделью для определения личности человека [Lakoff 2009, с.82]. Следуя логике Лэйкоффа, можно утверждать, что модель «жесткий (авторитарно-деспотичный) родитель”, применяемая в семье или образовании, становится моделью личности человека, и формирует его неформальные дискурсы и практики.
Основываясь на статистических данных и полученных результатах нашего качественного исследования, можно констатировать, что доминирующие модели и методы воспитания и образования детей в Казахстане (и, можно предположить, во всех странах евразийской интеграции) основаны на принципах патернализма, иерархии, низкой эмпатии, характерных для модели «жесткий (авторитарно-деспотичный) родитель” и лишь отчасти принципам модели «мудрый (авторитетный) родитель». Последние могут официально поддерживаться политикой государства, однако пока не могут быть полностью реализованы на практике в жизни общества. Например, согласно исследованиям ЮНИСЕФ, проведенным в 2016 году, почти семьдесят процентов казахстанских родителей используют силу в воспитании детей [Tengrinews.kz, 2018]. Три четверти всех родителей (семьдесят пять процентов) считают приемлемым использовать насильственные методы в воспитании детей [Exclusive.kz, 2018]. Даже в г. Алматы, самом плюралистичном городе Казахстана, почти половина родителей считает оправданным применение всех методов, в том числе физических, телесных, словесных и эмоциональных наказаний, при воспитании детей. В некоторых регионах выражение «казахский путь воспитания детей» («қазақша тәрбиелеу») стало означать жестокое воспитание, особенно суровое отцовство.
В «мэйнстрим» образовании, несмотря на многочисленные реформы, мало что изменилось в методах обучения и подходах учителей (особенно в средних школах на государственном языке) для развития более прогрессивных, гуманистических и про- демократичных подходов и методик. Система образования с точки зрения её подходов и методов остается патерналистской, и как следствие авторитарной (здесь очевидна зависимость от советского периода) . Согласно опросу ЮНИСЕФ, примерно четверть школьных учителей признались в использовании наказания в форме физических мер наказания в сфере образования [Today.kz 2013]. Однако, на наш взгляд, это число можно удвоить, поскольку многие учителя могли скрыть факт применения силы, но в том же исследовании одна треть учителей по опросу стали очевидцами в использовании жестких методов их коллегами. Другими словами, патернализм и авторитаризм не только «нормализуются», но и воспроизводятся через систему образования, основанного на морали и видении модели «жесткий (авторитарно-деспотичный) родитель в постсоветском контексте.
Модели воспитания и формирование позитивного социального капитала
Как было отмечено выше, модель воспитания используемая в семье и в школе, становится моделью формирования личности человека. Модель «жесткий (авторитарно-деспотичный) родитель” дает результат формирования личности для которой, во 1-х, иерархичность (основа патернализма), глорификация материальности (физической силы, богатства и власти), во 2-х дефицит эмпатии (зацикленность только на личных интересах и не понимание интересов, чувств других) , в 3-х страх кооперации с “чужаками” (нездоровая конкуренция/соревновательность из-за систематического сравнения с другими в кругу семьи, образовательных учреждениях и в обществе в целом), более того неприятие других мнений, воззрений, образов жизни, как минимум осуждение всего, что не соответствует определенным субъективным стандартам “нормальности” как “чужое, инородное, вредоносное или опасное” – становится чем-то нормальным. С другой стороны, дисциплина построенная только на страхе наказания, дает в конечном счете “правовой нигилизм”.
Иерархичность, глорификация материальности, дефицит эмпатии и страх кооперации с чужаками (в общем неумение или неразвитый навык кооперации, сотрудничества), неприятие других мнений, воззрений, образов жизни, это все формирует негативный социальный капитал и препятствует развитию позитивного социального капитала, что в конечном счете, препятствует созданию инклюзивного общества, которое зиждется на эмпатии, на приятии альтернативных мнений, воззрений, образов жизни, сотрудничестве со всеми, в т.ч. с инаковыми. Следует напомнить, что в соответствии с толкованиями ученых Амстердамского института социальных исследований, инклюзивные институты (как формальные, так и неформальные) открыты для социальной интеграции (например, включения в процессы принятия решений от уровня семьи до уровня государства, всех “недопредставленных” групп, например, подростки/молодежь, женщины, малообеспеченные, экономически и социально незащищенные категории людей. Они основаны и функционируют согласно принципу уважения универсальных стандартов справедливости и прав человека, они также экологически-дружелюбные [Gupta and Vegelin, 2016, сс.437-440].
Заключение
В данной статье мы постарались проанализировать факторы, препятствующие созданию инклюзивного общества в Казахстане. В целом, можно утверждать, что доминирующие модели и методы воспитания и образования детей в Казахстане основаны на принципах патернализма, иерархии, и низкой эмпатии, характерных для модели «жесткий (авторитарно-деспотичный) родитель”. Эти модели и методы не способствуют формированию эмпатии и позитивного социального капитала, а также идейного плюрализма, что является фундаментальным для создания инклюзивных институтов и инклюзивного общества. Анализ доминирующих моделей воспитания и образования может объяснить паттерны в обществе, формирование неформальных институтов, и их влияние на формирование формальных институтов в Казахстане (данный анализ применим для других стран евразийской интеграции).
Развитие инклюзивных институтов также необходимо в качестве коррекция модели “национализирующееся” государство, которое в определенной степени может объяснить траекторию развития Казахстана в пост-советский период. В большинстве пост-советских стран сильно распространены неформальные институты и дискурсы этнического примордиального национализма. К сожалению, многие могут быть не осведомлены о том, что механизм отождествления этничности (генетическо-расового феномена) и нации (политического феномена), который можно назвать сталинской парадигмой, не только не дает возможности создать инклюзивное общество и государство, но и давно устарел и где-то даже может подпадать под категорию «расизм».
Для развития инклюзивного общества, демократической культуры, позитивного социального капитала, гражданских моделей государственного строительства и действенной защиты прав человека в Казахстане и в других странах евразийской интеграции необходим критический подход к доминантным в воспитании и образовании дискурсам и практикам, вытекающим из модели «жесткий (авторитарно-деспотичный) родитель». Необходимо развивать права ребенка в семье, в системе образования и во всех формальных и неформальных институтах. Необходимо развивать альтернативные дискурсы и практики в воспитании и образовании (подпадающие под категорию гуманистических) в соответствии с моделью «мудрый (авторитетный/ эмпатийный) родитель».
В общем, уважение и защита прав человека зиждется не только и несколько на базе нормативных документов, а на культуре, неформальных институтах и дискурсах, создаваемых моделями образования и воспитания. С другой стороны, идентичности не являются некоими данностями, они трансформируются, конструируются и они изменяют, трансформируют интересы [Wendt, 1992, 1999, 13], будь-то личностные, общинные или национальные.
Поэтому является неактуальным прикрываться объяснениями “мы – такие”, “наш менталитет – таков” или “наша культура – такова и мы не изменимся”. С другой стороны, необходим, так называемый «плюрализм знаний» [Santos, 2014]. Нет ни одной эпистемологии, ни одного вида или конфигурации научных знаний, которые могли бы объяснить все в этом мире. Как отмечает Лэйкофф, многие западные аналитики и эксперты, руководствуясь старым взглядом на разум могут не учитывать «когнитивное подсознание» постсоветских обществ, например казахстанского, которое может иногда противоречить “знанию” западных аналитиков и экспертов. Развитие основополагающих демократических ценностей, как уважение и защита основных прав человека, верховенство закона, подотчетное государство, не должно идти в разрез с семейными ценностями. О чем, кстати, предупреждает Джордж Лэйкофф, согласно которому, если либерально-демократически настроенные люди не хотят потерять под собой почву, они должны взять за основу защиту семьи и семейные ценности [Williams, 2014].
Библиография
Berman, S. (2013) ‘Ideational Theorizing in the Social Sciences since “Policy Paradigms, Social Learning, and the State”’, Governance, 26(2), pp. 217–237. doi: 10.1111/gove.12008.
Exclusive.kz (2018) По кому стынет ремень? Available at: http://www.exclusive.kz/expertiza/daily/113053/ (Accessed: 22 October 2019).
Giddens, A. (1984) The Constitution of Society. Outline of the Theory of Structuration. Cambridge: Polity Press. doi: http://www.urbanlab.org/articles/anthropology/Giddens%201984%20-%20The%20Constitution%20of%20Society.pdf.
Gupta, J. et al. (2014) ‘Sustainable Development Goals and Inclusive Development’, Post-2015/UNU-IAS Policy Brief, 5. Available at: https://www.researchgate.net/publication/268688618_Sustainable_Development_Goals_and_Inclusive_Development (Accessed: 22 October 2019).
Gupta, J. and Vegelin, C. (2016) ‘Sustainable development goals and inclusive development’, International Environmental Agreements: Politics, Law and Economics. Springer Netherlands, 16(3), pp. 437–440. doi: 10.1007/s10784-016-9323-z.
Jütting, J. et al. (2007) Informal institutions : how social norms help or hinder development. Paris: OECD. Available at: http://www.sourceoecd.org/9789264039063 (Accessed: 22 October 2019).
Lakoff, G. (1996) Moral Politics: What Conservatives Know that Liberals Don’t. University Of Chicago Press. Available at: https://books.google.kz/books/about/Moral_Politics.html?id=0b_ZAAAAMAAJ&redir_esc=y (Accessed: 22 October 2019).
Lakoff, G. (2009) The Political Mind. Penguin Books. Available at: https://www.bookdepository.com/Political-Mind-George-Lakoff/9780143115687 (Accessed: 22 October 2019).
Lakoff, G. and Johnson, M. (1999) Philosophy in the flesh : the embodied mind and its challenge to Western thought. Available at: https://www.edge.org/conversation/philosophy-in-the-flesh (Accessed: 22 October 2019).
Leftwich, A. and Sen, K. (2010) Beyond Institutions Institutions and organizations in the politics and economics of growth and poverty reduction-a thematic synthesis of research evidence. Manchester: Campus Copy & Print. Available at: http://www.ippg.org.uk/8933_Beyond Institutions.final (1).pdf (Accessed: 22 October 2019).
Migdal, J. S. (2001) State in Society: Studying How States and Societies Transform and Constitute One Another (Cambridge Studies in Comparative Politics). Cambridge University Press. Available at: http://www.amazon.com/State-Society-Societies-Constitute-Comparative/dp/0521797063 (Accessed: 22 October 2019).
North, D. C. (1990) Institutions, institutional change, and economic performance. Cambridge University Press.
OECD insights 102 (2011) Human Capital. What is social capital?
Putnam, R. D. (1993) ‘The Prosperous Community Social Capital and Public Life’, The American Prospect, (4), p. 167. Available at: https://pdfs.semanticscholar.org/7ca2/ff64d7db151775ed4ff002754157189ddca0.pdf (Accessed: 22 October 2019).
Santos, B. de S. (2014) Epistemologies of the South: Justice Against Epistemicide. New York: Routledge. Available at: http://unescochair-cbrsr.org/pdf/resource/Epistemologies_of_the_South.pdf (Accessed: 22 October 2019).
Sotiropoulos, D. A. (2005) ‘Positive and negative social capital and the uneven development of civil society in Southeastern Europe’, Southeast European and Black Sea Studies. Informa UK Limited, 5(2), pp. 243–256. doi: 10.1080/14683850500122919.
Tengrinews.kz (2018) Более половины казахстанских родителей воспитывают детей силой – ЮНИСЕФ – новости Казахстана. Available at: https://tengrinews.kz/kazakhstan_news/polovinyi-kazahstanskih-roditeley-vospityivayut-detey-siloy-335977/ (Accessed: 22 October 2019).
Today.kz (2013) В казахстанских школах 22% учителей применяли насилие » Новости Казахстана, все последние новости России и новости мира, новость дня. Available at: http://meta.kz/life/789585-v-kazahstanskih-shkolah-22-uchiteley-primenyali-nasilie.html (Accessed: 22 October 2019).
Wendt, A. (1992) ‘Anarchy is what Sates Make of it’, International Organization, 46(2), pp. 391–425. doi: 10.2307/2706858.
Wendt, A. (1999) Social Theory of International Politics. Cambridge University Press. Available at: http://www.guillaumenicaise.com/wp-content/uploads/2013/10/Wendt-Social-Theory-of-International-Politics.pdf (Accessed: 22 October 2019).
Williams, Z. (2014) George Lakoff: ‘Conservatives don’t follow the polls, they want to change them … Liberals do everything wrong’ | Books | The Guardian. Available at: https://www.theguardian.com/books/2014/feb/01/george-lakoff-interview (Accessed: 22 October 2019).
Жусипбек, Г. и Нагаева, Ж. (2018) О “традиционном Исламе» и традиционности в странах Центральной Азии – Central Asia Analytical Network Central Asia Analytical Network. Available at: http://caa-network.org/archives/11278 (Accessed: 21 October 2019).
Transliteration
Berman, S. (2013) ‘Ideational Theorizing in the Social Sciences since “Policy Paradigms, Social Learning, and the State”’, Governance, 26(2), pp. 217–237. doi: 10.1111/gove.12008.
Exclusive.kz (2018) Po komu stynet remen? Available at: http://www.exclusive.kz/expertiza/daily/113053/ (Accessed: 22 October 2019).
Giddens, A. (1984) The Constitution of Society. Outline of the Theory of Structuration. Cambridge: Polity Press. doi: http://www.urbanlab.org/articles/anthropology/Giddens%201984%20-%20The%20Constitution%20of%20Society.pdf.
Gupta, J. et al. (2014) ‘Sustainable Development Goals and Inclusive Development’, Post-2015/UNU-IAS Policy Brief, 5. Available at: https://www.researchgate.net/publication/268688618_Sustainable_Development_Goals_and_Inclusive_Development (Accessed: 22 October 2019).
Gupta, J. and Vegelin, C. (2016) ‘Sustainable development goals and inclusive development’, International Environmental Agreements: Politics, Law and Economics. Springer Netherlands, 16(3), pp. 437–440. doi: 10.1007/s10784-016-9323-z.
Jutting, J. et al. (2007) Informal institutions : how social norms help or hinder development. Paris: OECD. Available at: http://www.sourceoecd.org/9789264039063 (Accessed: 22 October 2019).
Lakoff, G. (1996) Moral Politics: What Conservatives Know that Liberals Don’t. University Of Chicago Press. Available at: https://books.google.kz/books/about/Moral_Politics.html?id=0b_ZAAAAMAAJ&redir_esc=y (Accessed: 22 October 2019).
Lakoff, G. (2009) The Political Mind. Penguin Books. Available at: https://www.bookdepository.com/Political-Mind-George-Lakoff/9780143115687 (Accessed: 22 October 2019).
Lakoff, G. and Johnson, M. (1999) Philosophy in the flesh : the embodied mind and its challenge to Western thought. Available at: https://www.edge.org/conversation/philosophy-in-the-flesh (Accessed: 22 October 2019).
Leftwich, A. and Sen, K. (2010) Beyond Institutions Institutions and organizations in the politics and economics of growth and poverty reduction-a thematic synthesis of research evidence. Manchester: Campus Copy & Print. Available at: http://www.ippg.org.uk/8933_Beyond Institutions.final (1).pdf (Accessed: 22 October 2019).
Migdal, J. S. (2001) State in Society: Studying How States and Societies Transform and Constitute One Another (Cambridge Studies in Comparative Politics). Cambridge University Press. Available at: http://www.amazon.com/State-Society-Societies-Constitute-Comparative/dp/0521797063 (Accessed: 22 October 2019).
North, D. C. (1990) Institutions, institutional change, and economic performance. Cambridge University Press.
OECD insights 102 (2011) Human Capital. What is social capital?
Putnam, R. D. (1993) ‘The Prosperous Community Social Capital and Public Life’, The American Prospect, (4), p. 167. Available at: https://pdfs.semanticscholar.org/7ca2/ff64d7db151775ed4ff002754157189ddca0.pdf (Accessed: 22 October 2019).
Santos, B. de S. (2014) Epistemologies of the South: Justice Against Epistemicide. New York: Routledge. Available at: http://unescochair-cbrsr.org/pdf/resource/Epistemologies_of_the_South.pdf (Accessed: 22 October 2019).
Sotiropoulos, D. A. (2005) ‘Positive and negative social capital and the uneven development of civil society in Southeastern Europe’, Southeast European and Black Sea Studies. Informa UK Limited, 5(2), pp. 243–256. doi: 10.1080/14683850500122919.
Tengrinews.kz (2018) Bolee poloviny kazahstanskih roditelej vospityvayut detej siloj – YuNISEF – novosti Kazahstana. Available at: https://tengrinews.kz/kazakhstan_news/polovinyi-kazahstanskih-roditeley-vospityivayut-detey-siloy-335977/ (Accessed: 22 October 2019).
Today.kz (2013) V kazahstanskih shkolah 22% uchitelej primenyali nasilie » Novosti Kazahstana, vse poslednie novosti Rossii i novosti mira, novost dnya. Available at: http://meta.kz/life/789585-v-kazahstanskih-shkolah-22-uchiteley-primenyali-nasilie.html (Accessed: 22 October 2019).
Wendt, A. (1992) ‘Anarchy is what Sates Make of it’, International Organization, 46(2), pp. 391–425. doi: 10.2307/2706858.
Wendt, A. (1999) Social Theory of International Politics. Cambridge University Press. Available at: http://www.guillaumenicaise.com/wp-content/uploads/2013/10/Wendt-Social-Theory-of-International-Politics.pdf (Accessed: 22 October 2019).
Williams, Z. (2014) George Lakoff: ‘Conservatives don’t follow the polls, they want to change them … Liberals do everything wrong’ | Books | The Guardian. Available at: https://www.theguardian.com/books/2014/feb/01/george-lakoff-interview (Accessed: 22 October 2019).
Zhusipbek, G. and Nagaeva, Zh. (2018) O “tradicionnom Islame» i tradicionnosti v stranah Centralnoj Azii – Central Asia Analytical Network Central Asia Analytical Network. Available at: http://caa-network.org/archives/11278 (Accessed: 2 June 2018).
Инклюзивті институттарды қалыптастыру мен бала құқықтарын дамыту арасында байланыс (1)
Ғалым Жүсіпбек
Плюралистік бірегейлік пен мәдениет, әр кімнің өзінің төл мәдениетіне деген құрметті және айналадағы мәдени әр-алуандылық пен көп-түрлілікті тек қана қабылдау немесе мойындауды ғана емес, онымен араласуды, “барыс келіс жасауды” білдіреді. Адам құқықтарын дамыту мен плюралистік мәдениет арасында тікелей байланыстың бар екені, Орталық Азия және басқа да евразиялық елдер қоғамдарында көп жағдайда назардан тыс қалып тұрады. Алайда адам құқықтарын дамыту мен плюралистік мәдениет қалыптастыру, евразиялық интеграция елдерінде инклюзивті институттарды дамыту үшін ауадай қажет.
Unsplash / Robert Collins
“Инклюзивті институттар” мен “инклюзивті даму” қазіргі таңда қайсы бір елдің орта және алыс келешекте дамыған, алдыңғы қатарғы ел болатынын анықтайтын негізгі көрсеткіштердің арасында орын алып отыр. “Инклюзивті институттар” деп меритократия негізіне құрылған, яғни әркім тегіне, өмірлік көзқарасына, жынысына, жасына қарамастан, тек қана кәсіби қабілеттеріне байланысты қызмет ете алатын (мысалы, мемлекеттік басқару органдары, соттар тб), немесе қажеттіліктеріне байланысты пайдалана алатын, өз қабілеттерін аша алатын (мысалы, бала бақша, мектеп тб) институттар деп айта аламыз. “Инклюзивті даму” болса, барлық әлеуметтік топтардың экономикалық және әлеуметтік жағдайын, әсіресе әлеуметтік капиталын жақсартуды, сондай-ақ экологиялық тұрақты дамуды негізге алатын саясаттар жиынтығы деп тұжырымдай аламыз.
Европалық интеграция елдерінде инклюзивті институттарды дамыту және инклюзивті дамудың жолдарын тұжырымдау мен оларды жүзеге асыру, плюралистік бірегейлік пен плюралистік мәдениетті қалыптастыру нәтижесінде мүмкін болды. Плюралистік бірегейлік пен мәдениетті қалыптастыру өз кезегінде, европалық интеграцияның адам құқықтарына құрмет пен оларды қорғауды негізге алуының заңды нәтижесі болды. Адам баласына (бала құқықтарына) деген құрметті негізге алатын гуманистік бала тәрбиелеу мен білім беру моделдерін өмірге өзек ету, адам құқықтарын қорғауға негізделген европалық ортақ құқықтық шеңбер қалыптастырудың құрамдас бөлігі болып табылады. Негізінен, европалық интеграция тәжирібесі, адам құқықтарына деген құрмет пен оларды қорғаудың, тек құқықтық нормалар мен заңмаларға ғана емес, сонымен қатар, гуманистік бала тәрбиелеу мен білім беру моделдерінен нәр алатын мәдениетке негізделетінін көрсетті.
Инклюзивті және экстрактивті институттардың тұжырымдамасы мен теориясын әзірленген Дарон Аджемоглу мен Джеймс Робинсонның көзқарасы рационалдық теорияға негізделген. Алайда біз институттарды қалыптастырып дамытуда мәдениеттің рөлін, жалпы алғанда, азаматтық қоғамның рөлін рөлін ескеру керек деп есептейміз. Мұның бәрі рационалистік құрылым шеңберінен шығып, әлеуметтік конструктивистік ұғымдарға сүйеніп, пост-позитивистік көзқарастың кейбір тұжырымдамаларын қолдануды талап етеді. Басқаша айтқанда, көптеген постсоветтік евразиялық елдерде инклюзивті институттардың кейбір негіздері бар болғанмен, ол елдерде “software” яғни «бағдарламалық қамтамасыз ету» (мәдениет, түсініктер, менталитет, азаматтық қоғам) дамымауы мүмкін. Бұл мәдени өлшем тұжырымдамасы Дарон Ажемоглу мен Джеймс Робинсон әзірлеген рационалистік теорияларда назардан тыс қалған. Плюралистік мәдениетті дұрыс қалыптастыру дегеніміз бала тәрбиесі, тәрбие және білім беру модельдері, тарихты оңтайлы талдау және әлеуметтік ғылымдарды дамыту, ғылымды гуманизациялау арқылы қалыптастырылған инклюзивті бірегейлікке негізделеді.
Қазақстандағы білім беру саласындағы және бала тәрбиеcіндегі “қатал ата-ана” моделі мен инклюзивті институттардың кенже қалуы
Посткеңестік мемлекеттерде балалар құқықтарының дамымауы мен бұзылуы жиі кездесетін жайт. Мысалы, ЮНИСЕФ-тің 2016 жылы жүргізген зерттеулеріне сәйкес қазақстандық ата-аналардың 70% -ы балаларды тәрбиелеуде күш қолданады. Жалпы ата-аналардың төрттен үш бөлігі (75%) балаларды тәрбиелеуде зорлық-зомбылық қолданатынын айтады. Қазақстанның ең дамыған қалаларында да, ата-аналардың жартысы балаларды тәрбиелеуде физикалық, ауызша және эмоциялық жазаларды қоса алғанда, барлық әдістерді қолданады. Дегенмен, даму психологиясы саласында жасалған соңғы жаңалықтар және қазіргі заманғы балаларды дамыту әдебиетінің басым бөлігі, «қатал ата-ана» моделіне сәйкес балаларды тәрбиелеу балаларға, олардың психологиялық дамуына орасан зор зиян тигізетінін айтады.
Аталып өткендей, елімізде балалардың құқықтарын бұзу деңгейі жоғары. ЮНИСЕФ деректері бойынша 2-4 жас аралығындағы балалардың жартысы (50 пайызы) ата-аналарының зорлық-зомбылық құрбанына айналады. Мұндай жағдай бұрынғы кеңестік елдерде де бар. Сондай-ақ, Қазақстан балалар мен жастардың өз-өзіне қол жұмсау деңгейі өте жоғары елдердің қатарына кіреді.
Бұл теріс құбылыстың негізінде, бұрынғы кеңестік елдердегі, кеңестік кезеңде тәрбиелеген көптеген аға ұрпақтың «қатал ата-ана» моделін (күш қолдануды, қорқытуды және жазалауды негізге алатын моделді), жаңсақ түрде «қазақылық» деп қабылдауы, жатуы мүмкін. Әсіресе, білім деңгейі төмен азаматтар арасында көп таралған жағдай деп айта аламыз.
Балаларды тәрбиелеу ғана емес, сонымен қатар білім беру жүйесі мен оқыту әдістері де «қатал ата-ананың» принциптеріне сәйкес жүргізіледі деп тұжырымдай аламыз. Білім беру жүйесінде көптеген реформаларға қарамастан, дәстүрлі қазақстандық мектептерде прогрессивті көзқарасты дамытуға бағытталған оқыту әдістері мен мектеп мұғалімдерінің методикаларында көп өзгерістер жасалынбады. Білім беру жүйесі мен оның тәсілдері мен әдістері патерналистік әрі авторитарлық болып қалуда. Бала тәрбиесі мен білім берудегі «қатал ата-ана» моделінің басым бөлігі қоғамдық өмірдің барлық аспектілеріне еріксіз әсер етеді. Отбасыдағы патернализм мен деспотизмнің қоғамға жайылуы (экстраполяциялануы) жайында, әлеуметтік және саяси өмірге әсер етуі туралы қоғамдық ғылымдар айтып жатыр.
Негізінен инклюзивті институттарды қалыптастыру мен бала құқықтарын дамыту арасында тікелей байланыс барын айта аламыз, бұның ең үлкен дәлелі дамыған елдер, жоғарыда аталып өткен европалық интеграция елдері. Бұл тақырыпты одан ары тұжырымдай түсеміз.
Конструктивизм, Евразия елдерінде инклюзивті институттарды дамыту және Европалық интеграция тәжірибесі
Ғалым Жүсіпбек
Қазіргі замандағы ең күрделі мәселелердің бірі – әр алуандықты қауіп деп санайтын «біртекті қоғам» құру мақсатындағы “эксклюзивті” (өзгелерді қабылдамаушы) этникалық бірегейлік, этникалық және діни «пуризм» идеяларының қауіп-қатері. Постсоветтік кеңістікте Украина, Грузия, Молдова сияқты елдер ұлтаралық жанжалдарды бастан кешірді. Этникалық бірегейлік мәселелеріне байланысты Әзербайжан, Армения, Грузия және Ресей сияқты елдер әскери конфликттерге қатысуда. Бірқатар қауымдастықтарда теріс, жағымсыз тарихи естеліктер топ мүшелерімен байланыс жасау және жаулардың бейнелерін жасау үшін пайдаланылуда. Алаңдаушылық тудыратын бір жайт, «жағымсыз» тарихи естеліктер “өзгелерге, бөтендерге” «экстремистік сипат» беру үшін қолданылып жатады. Соңғы жылдардағы популизм тұрақтылыққа қатер төндіретін экстремистік сипаттағы шығармаларды жасауға, орнықты дамуға қол жеткізу перспективаларын төмендетуге ұмтылады.
Unsplash/ Rawpixel
Екінші жағынан, соңғы жылдары сарапшылар, мемлекеттік лауазымды тұлғалар, азаматтық белсенділер, тіпті қарапайым азаматтар мемлекеттік институттардың “инклюзивті” (жинактаушы, өзгелерді қабылдайтын) немесе “эксклюзивті” (өзгелерді қабылдамаушы) табиғатқа ие болуына байланысты елді «сәтті» немесе «сәтсіздікке» айналдырудағы рөлінің маңыздылығы туралы пікірталастарға қатысуда. Атап айтқанда, Д.Аджемоглу мен Дж.Робинсон осы мәселе бойынша тамаша талдаулар жасады.
Әлеуметтік және қоғамдық ғылымдарда дәл анықтама беру қиын болғанымен, инклюзивті институттар деп әркім тегіне, өмірлік көзқарасына, жынысына, жасына қарамастан, тек қана кәсіби қабілеттеріне байланысты қызмет ете алатын (мысалы, басқару органдары), немесе қажеттіліктеріне байланысты пайдалана алатын, өз қабілеттерін аша алатын (мысалы, бала бақша, мектеп) институттар деп айта аламыз. Инклюзивті даму болса, жалпы барлық әлеуметтік топтардың экономикалық және әлеуметтік жағдайын, әлеуметтік капиталын жақсартуды, сондайақ экологиялық тұрақты дамуды негізге алатын саясаттар жиынтығы деп тұжырымдай аламыз. [Gupta and et al 2015, 542].
Европалық интеграция елдерінде инклюзивті институттарды дамыту және инклюзивті дамудың жолдарын тұжырымдау мен оларды жүзеге асыру, плюралистік бірегейлік пен плюралистік мәдениетті қалыптастыру нәтижесінде мүмкін болды. Плюралистік бірегейлік пен мәдениет, әр кімнің өзінің төл мәдениетіне деген құрметті және айналадағы мәдени әр-алуандылық пен көп-түрлілікті тек қана қабылдау немесе мойындауды ғана емес, онымен араласуды, “барыс келіс жасауды” білдіреді.
Евразиялық интеграция елдерінде экологиялық тұрақты дамуға қол жеткізу мен инклюзивті саяси институттарды құруды және плюралистік мәдениетті қалыптастыруды (бұл инклюзивті бірегейлікті қалыптастыру механизмдеріне, білім беру модельдеріне, адам құқықтарын дамытуға сүйенеді), Европалық интеграция (әсіресе негізгі мүшелерінің) тәжірибесіне назар аудару арқылы жүзеге асыруға болады. Жалпы алғанда, Европалық интеграция барысында бейбітшілік пен плюрализм (плюрализм жай ғана көп түрлілікті қабылдау немесе мойындау ғана емес, көп түрлілікпен араласу, «барыс келіс жасау») аймағының пайда болуы және инклюзивті Европалық бірегейлік пен Евроодақ елдеріндегі инклюзивті, сондай-ақ экологиялық- сезімтал саяси және экономикалық институттардың пайда болуы арасындағы қарым-қатынасты түсіндіретін теориялық-тұжырымдамалық негізді дамыту зор маңызға ие болып тұр.
Ғылыми әдебиеттерде европалық интеграцияның барлық аспектілерін түсіндіре алатын бірыңғай теория жоқ екені белгілі. Европалық интеграция тек экономикалық және саяси интеграция ғана емес, сондай-ақ бейбітшілік пен қауіпсіздікті құру, шартты түрде «өркениетті» деп аталатын (христиан немесе батыстық емес, бірақ «плюралистік» және адам құқықтарына бағдарланған) және экологиялық тұрғыдан сезімтал) қоғам құру жобасы.
Классикалық рационалистік теориялар европалық интеграцияның осы материалдық емес өлшемдерін түсіндіре алмайды. Сондықтан европалық интеграцияның әр түрлі аспектілерін талдау кезінде нормалар, бірегейлік, сенімдер сияқты құбылыстарды ескеретін конструктивистік көзқарас (мысалы, конструктивизмнен пайда тапқан Жаңа аймақтық көзқарас) маңызды болды. Интеграциялық зерттеулердегі Жаңа аймақтық көзқарас өңірлерді әлеуметтік құрылымдар ретінде қарастырады (Neumann 1994, Söderbaum 2004).
Конструктивизм адамзат бірлестігінің құрылымдары ең алдымен материалдық күштерден гөрі бірлескен идеялармен анықталғанын және бірегейліктер мен мүдделердің табиғи түрде емес, осы ортақ идеялар арқылы жасалатынын білдіреді (Wendt 1999, 1). Әлеуметтік құбылыстарды түсінуге бағытталған конструктивтік көзқарас бойынша, адамзат сөйлеу, талқылау және жазу арқылы әлемді қалыптастырады, жасайды. Онуф атап өткендей, сөйлеу, талқылау және жазу – бұл әлемді қалыптастырудың, жасаудың ең маңызды жолдары (Onuf 2013, 3).
Тұтастай алғанда, конструктивизм идеяларға, жеке тұлғаларға, нормаларға назар аударып, біздің заманымыздағы әлеуметтік құбылыстарды зерттеуде кең перспективалар ұсына алады. Вендттың айтуынша, амалдар мен әрекеттерге әсер ететіні құрылымдардың материалдық аспектісі емес, әлеуметтік құбылыстардың интерсубъективтілік табиғаты. Біргейліктер туа бітпейді, олар адамдардың өмір сүруі барысында, өзара әрекеттесуі нәтижесінде қалыптасады, дамиды, сақталады немесе өзгереді. Қысқаша айтқанда, Біргейліктер мен мүдделер интерсубъективті құбылыстар болып табылады (Wendt 1992; Wendt 1999). Ұлттық біргейліктер де жасалады, құрастырылады, олар туа бітпейді және де ұлттық біргейліктер ұлттық мүдделердің негізін қалайды.
Acemoglu, D. & Robinson J.A. 2008A. The Persistence and Change of Institutions in the Americas, Southern Economic Journal 2008, 75(2), 282–299.
Acemoglu, D. & Robinson J.A. 2008B. The Role of Institutions in Growth and Development.. WORKING PAPER NO.10. 3/21/2008.
Acemoglu, D. & Robinson J.A 2012. Why Nations Fail: The Origins of Power, Prosperity and Poverty, Crown Publishing Group.
Gupta, J.; Pouw, N and Ros-Tonen, A. 2015. ‘Towards an Elaborated Theory of Inclusive Development’, European Journal of Development Research, V. 27, 4, 541–559.
Neumann, I. 1994. ‘A region-building approach to Northern Europe’, Review of International Studies, 20 (01), 53-74.
Onuf, N. 2013. Making Sense, Making Worlds: Constructivism in Social Theory and International Relations, Routledge.
Rosamond, B. 2000. Theories of European Integration. NY: St.Martin’s Press.
Söderbaum, F. 2004. The Political Economy Of Regionalism: The Case of Southern Africa, Palgrave Macmillan.
Wendt, A. 1992. Anarchy is what States Make of it: The Social Construction of Power Politics, International Organization, Vol. 46, No. 2, 391-425.
Wendt, A.1999. Social theory of international politics. Cambridge University Press.
Нематериальные факторы, сдерживающие развитие регионализации Центральной Азии и развитие инклюзивных институтов в странах региона
Доклад подготовлен в рамках конференции “РЕГИОНАЛИЗАЦИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ” 18-19 Октября 2018г. г.Астана
Галым Жусипбек (независимый исследователь)
Развитие инклюзивных (построенных и функционирующих на принципах меритократии) институтов, стратегия “инклюзивного развития” (ставящая цель улучшения социального благосостояния всех слоев населения и экологичность моделей развития), а также регионализация являются междисциплинарными феноменами нашего времени и определяют “успешность” стран в средне- и долгосрочной перспективе.
Построение и развитие инклюзивных институтов и инклюзивное развитие требуют всяческого взаимодействия, кооперации между различными акторами и социальными силами как на местном/ локальном, так и международном уровне, особенно региональном. Страны, достигшие успехов в инклюзивном развитии, как правило, придают значение в своей политике региональной кооперации, в общем, развитию регионализации. Выражаясь иначе, существует прямая связь между развитием инклюзивных институтов и регионализацей, ярким примером являются так называемые, “северные страны” Евросоюза.
Если рассмотреть с призмы современных теорий регионализма, мир состоит из регионов, которые являются главными субъектами мирового развития. Например, концепция “нового регионализма” (Б.Хеттне) отходит от государство-центричного подхода к регионализму и придает большее значение “эндогенным” процессам, проистекающим внутри обществ стран региона. То есть, в наше время речь идет о процессах регионализации, идущих и получающих импульс больше “снизу”, от гражданского общества, от простых граждан. Однако, в странах Центральной Азии существуют “эндогенные”, имеющие корни в самих обществах этих стран, проблемы, которые препятствуют развитию как инклюзивных институтов и инклюзивному развитию, так и регионализации в рамках ЦА.
Самые существенные их этих проблем, на наш взгляд, это “не материальные”, относящиеся к понятию “культура” в широком смысле, и кроме всего прочего, определяющие как личностные, так и групповые идентификации. В общем, мы думаем, что определенные “нематериальные эндогенные” феномены, проистекающие внутри стран региона, являются одними из самых серьезных факторов, препятствующих построению инклюзивных институтов и развитию регионализации в ЦА-ии.
Нередко, эти “берущие корни из недр” современных ЦА-х обществ, процессы и практики могут противоречить официальным политикам стран региона. Поэтому, применительно к странам ЦА можно применить концепцию Д.Мигдала “государство-в-обществе”, согласно которой общество, определенные социальные группы, силы и факторы, могут иметь больше влияния на государственную политику, чем государство (официальная политика) может иметь влияние над обществом и социальными группами.
На наш взгляд, среди “эндогенных нематериальных” феноменов можно отметить, прежде всего, “современный центрально-азиатский консерватизм” (которые можно назвать как “мэйнстрим” консервативная “казахскость”, “узбекскость” и т.п.), берущий за основу этнический примордиальный национализм, который закономерно ведет к необузданному “процессу коренизации” в странах региона, особенно в политических институтах, которые по идее, должны быть “инклюзивны”.
Во 2-х, так называемая, патерналистская культура, которая вытекает из “современного центрально-азиатского консерватизма”, препятствует развитию успешной кооперации среди out-of-group (людей вне своего клана, рода, региона, этноса, языковой принадлежности и т.п.) как внутри стран, так и рамках региона. Патерналистская культура, отличающая современные общества ЦА-их стран, препятствует развитию “позитивного социального капитала”. Более того, идет развитие “негативного социального капитала”, который прежде всего, проявляется как родовая, семейная или региональная клановость или этно-центричные “бизнес сообщества”. Однако регионализация, согласно концепции “нового регионализма”, является проявлением и воплощением “позитивного социального капитала” на региональном уровне.
Важно подчеркнуть, что в национальной идентификации граждан стран Центральной Азии очень сильно проявляется эффект этно- (и лингво-) центричного примордиального национализма. Более того, существует феномен “Path dependence”, т.е. эффект колеи, большая зависимость от первоначально “выбранного пути” (зависимость от сталинско-советской концепции “политики национальностей”). Однако, по существу, “современные центрально-азиатские консерватизмы” по сути являются “сломленной традицией” (“broken tradition”). Как утверждала Дениз Кандиоти, в Центральной Азии местные “культуры” были заново сконструированы в советском духе и то, что может казаться для исследователей традицией или традиционализмом на самом деле является перевоплощением “советскости”.
В целом, “современный центрально-азиатский консерватизм”, сопряженный с этническим примордиальным национализмом и патерналистской культурой не дают возможности для развития процессов социализации и формирования коллективной идентичности не только в рамках региона, но и в рамках страны. Хотя формирование коллективных идентичностей на уровне стран и региона очень важно для построения инклюзивных институтов и успешного процесса региональной интеграции.
Тем не менее, по ходу эволюционирования центрально-азиатских обществ и развития иных дискурсов чем “мэйнстрим” консервативно-патерналистская “казахскость”, “узбекскость”, “кыргызскость”, “туркменскость” и “таджикскость”, будут расти и возможности развития, как инклюзивных институтов в этих странах, так и регионализации в рамках Центральной Азии.
Необходимо особо выделить, что некоторые политики Казахстана, например, как введение “трехъязычия” в системе образования, открытость и кооперация с демократическими странами в вопросах образования и культуры, попытки формования “гражданской модели” национальной идентичности, имеют позитивный эффект для формирования дискурсов, которые альтернативны “мэйнстрим” “консервативным” дискурсам и практикам “казахскости”, что будет способствовать развитию регионализации в Центральной Азии, и развитию инклюзивных институтов.
Однако, важно отметить, предстоит сделать очень многое для нейтрализации “эндогенных”, проистекающих из самих обществ Центрально- азиатских стран, проблем, сдерживающих развитие регионализации и развитие инклюзивных институтов. Для этого, очень важна роль интеллигенции, образования и культуры.
Должен пройти процесс “гуманизации науки”, особенно гуманитарных и социальных наук, и прежде всего, истории, историографии. Необходим критический подход к “биологизму” (новому расизму), распространенному в обществах ЦА и сопровождающему этнический примордиализм и утверждающему, что “как хорошие, так и плохие качества человека передаются через кровь или гены”.
DISENCHANTMENT WITH LIBERALISM IN POST-SOVIET SOCIETIES
Galym Zhussipbek.
In post-Soviet societies, liberalism has come to be perceived as contradictory to the rule of law and norms of decency, even as the antithesis of order and associated with chaos. However, it may be accurate to talk about disenchantment with misperceived liberalism and a defensive reflex by societies that are struggling with their post-totalitarian burdens in the face of misrepresented liberal ideas. It is important to analyze the reasons for, implications of, and ways to overcome this awkward phenomenon, since the major problems of the region cannot be solved without recourse to liberal ideas.
The paper argues that the methods used to bring liberalism to a number of post-Soviet societies, particularly Russia, proved to be wrong. Nonetheless, we have to be optimistic about the prospects for developing liberal ideas in the region. For one thing, contrary to what is usually stated, the seeming disenchantment with liberalism does not follow from the civilizational underpinnings of contemporary post-Soviet societies. The basic ideas of liberal philosophy are not something unwanted by or alien to the great majority of post-Soviet people. Their disenchantment with liberalism is not a matter of general principles, but rather a collateral result of abuses of liberalism and systematic disinformation.
It seems proper to assert that, after the collapse of the totalitarian system, post-Soviet societies have returned to their natural path of developing liberal values, which had been seriously interrupted by the Soviet system. A liberal outlook is indispensable to finding durable solutions to most problems and difficulties that have befallen post-Soviet societies. In the examples of Russia and Kazakhstan, it can be argued that a post-Soviet society will inevitably transition to a society with a more liberal outlook, if the internal demands for achieving this goal can be maintained. However, robust internal demands for liberalization can emerge only through promoting a kind of liberalism that is acceptable to the minds and hearts of the people and elites of post-Soviet countries, which takes into account the peculiarities of their economic and social structures.
В последнее время в Казахстане стало больше предприниматься экологических инициатив: организовываются и проводятся эко-субботники, форумы, встречи, запускаются проекты направленные на альтернативное использование пластика, его снижение, высаживаются деревья. Появились и работают различные экологические сообщества, движения и инициативные группы, такие как «Ливень. Living Asia»,«Зеленое Спасение», «Green Women», «Посади Дерево», «E Coala», «EcoWorld», «Paketamnet». Разработаны и работают казахстанские эко приложения: «AirKaz.org» и «Almaty Urban Air (AUA)» отслеживающие уровень концентрации микрочастиц PM-2.5 в атмосфере, «EcoCity» и «Tazalyk» предоставляют информацию по пунктам приема вторичного сырья и др. Также, активно стала распространяться информация экологического характера при поддержке как экологических сообществ, так и государственных органов и частных компаний. Список эко-инициатив, организаций, движений можно продолжить.
Во дворах г.Алматы, 9.10.2018г.
Стоит признать, все это – лишь инициативы и работа социально-активной и образованной, но очень малой доли казахстанцев. В то время, как большая часть населения не имеет соответствующего уровня экологического сознания. По большому счету, в обществе наблюдается очень низкий уровень экологического образования и, в общем, отсутствие про-экологического мышления среди подавляющего большинства. Защита экологии звучит, как что-то, или отдаленное, или непонятное, или как нечто не имеющее никакого отношения к повседневной жизни (это удел тех – “кому делать нечего”).
Собственное благополучие и здоровье, а также здоровье детей, внуков никак не связываются с экологической ситуацией, и такие ресурсы как воздух, вода, земля принимаются как некая данность, которые всегда будут в изобилии и которые не требуют бережного отношения. Парки, леса, степи, горы, водоемы рассматриваются как места для проведения безрассудных пикников, праздного и безответственного проведения отдыха, но не то что нужно беречь, не засорять и нарушать существующий баланс.
Что говорить об охране окружающей среды, флоры и фауны, когда люди ежедневно и систематически наносят вред своему здоровью и здоровью близких, отравляют самих себя и окружающих. Например, немало водителей используют неисправные машины, в которых не происходит полного сгорания топлива, экономят на бензине покупая некачественные, но дешевые его марки, ссылаясь на дороговизну, но не учитывают, что в результате на лечение придется заплатить на много больше.
Многие по незнанию жгут пластик и резину, в частности, используют их в отоплении, что влечет за собой выброс очень токсичных (таких как, вызывающие рак, канцерогенные вещества, например диоксин) соединений в атмосферу, почву, и далее в грунтовые воды, которые затем попадая в пищевую цепочку, возвращаются с отравленными продуктами питания, водой, воздухом.
Выброшенные батарейки можно встретить где угодно, но если бы мы знали, что всего одна выброшенная батарейка загрязняет тяжелыми металлами 20 квадратных метров земли и 200-400 литров воды[1]! Также мало кто осведомлен о том, что срок разложения пластиковой бутылки в природных условиях составляет около 450-500 лет (одноразовый подгузник или памперс разлагается примерно столько же), а стеклянная бутылка может пролежать и 1 млн. лет и ничего с ней не случится. Стоит привести слова вице-президента Европейской комиссии Ф. Тиммерманса «Производство пластиковой посуды занимает 5 секунд, вы пользуетесь ей 5 минут, а потом она разлагается 500 лет»[2].
Хотя пластиковый мусор настолько повсеместен в Казахстане, что даже встречается в заповедниках. Например, только в начале сентября по инициативе предпринимателя Кайрата Кудайбергена в природоохранной предгорной зоне Алма-Арасан волонтеры за несколько часов собрали около трех тонн мусора. [3] А в начале октября велогонщик Александр Винокуров устроил вынужденный суботник на Большем Алматинском озере, убрав горы пластикового мусора. Улицы же Алматы периодически затапливает после дождей из-за засоренной разным мусором арычной системы.
Если говорить о бизнесе, предприниматели в т.ч. экономисты и специалисты по развитию бизнеса зачастую не осведомлены о существовании такого понятия как “экологичный бизнес”.
Это во-первых, не только и несколько переработка отходов, производство эко продукции, ведение эко-ферм. Он представляет собой честный бизнес, рационально использующий ресурсы и приносящий пользу обществу, а не исключительно ориентированный на прибыль.
Во-вторых, это бизнес в основе которого лежит взаимовыгодное и доверительное сотрудничество и с партнерами, и с клиентами, при этом обеспечивающее своим сотрудникам безопасные и комфортные условия труда..[4] Однако, бизнес в стране, как правило, нацелен только на получение экономической выгоды, и зачастую любой ценой. При этом не учитывается рациональность использования ресурсов, нарушаются права работников, клиентов, не говоря о соблюдении экологических норм и стандартов.
В погоне за скорой прибылью не принимается во внимание урон, наносимый экологии, который перекладывается на плечи будущих поколений. К слову, если бы предприниматели учитывали бы стандарты безопасности и возможности переработки импортируемой, производимой продукции, то многие вопросы касающиеся экологии разрешились бы быстрее и успешнее.
К примеру, изделия произведенные из пластика маркировки 3,6 и 7, или из полимерных композитов не принимаются к переработке в Казахстане, и обречены на захоронение на полигонах со всеми вытекающими из этого последствиями. Кроме того, эти виды пластика содержат очень токсичные соединения и несут большие риски для здоровья, недаром в развитых странах систематически сокращают их использование, либо полностью отказываются. Однако в нашей стране эти виды пластиков очень широко распространены, их можно встретить даже в составе детских бутылочек, пищевых контейнеров, одноразвой посуды, емкостей для питьевой воды, других предметов ежедневного обихода.
Стоит также рассмотреть игрушечный бизнес, который насегодня может похвастать изобилием и разнообразием игрушек. Но является ли он экологичным, т.е. честным, когда неполной и недостоверной маркировкой состава изделия вредят здоровью и даже угрожают жизни детей?! Согласно проведенным исследованиям, многие популярные на рынке игрушки содержали фталаты[5].
Фталаты это вредные вещества, которые опасны даже в малых объемах, попадая в организм с водой, воздухом, пылью, они вызывают нарушение обмена веществ, ожирение, диабет, поведенческие расстройства. Они сильнее влияют на детей и беременных женщин. Более того, в производстве игрушек зачастую используется пластик маркировки 7, который выделяет вредные соединения в т.ч. бисфенол А, диоксины и др.
Зачастую, подобная информация для многих бывает нова, и как правило вызывает удивление, и даже становится толчком к переосмыслению своего отношения к экологии и экологичности. Это говорит о том, что большинство людей имеет низкий уровень экологической осознанности и находится вне экологического информационного пространства, которое помогло бы им развить экологическую сознательность. Не хватает соответствующих информационных ресурсов рассчитанных на широкие слои населения, и самое главное, отсутствует надлежащая система экологического просвещения в программе общеобразовательных школ.
Школа для многих остается важным звеном, зачастую чуть ли не последней инстанцией после семьи в становлении как личности, полноценного члена общества. Следовательно, школа должна учить базовым вещам, в т.ч. жизни в социуме, правильному отношению к экологии. Однако роль среднего образования в формировании экологического сознания в Казахстане на сегодня незначительна. Хотя школьный курс формально включает в себя экологическое образование в виде классных часов и факультативов, на деле, эффект от них минимален, так как они проводятся, в большей степени, ради галочки и «стандартный» формат преподнесения экологической информации сильно устарел и не вызывает интереса у учеников.
С другой стороны, чтобы прививать экологическую культуру молодому поколению, учебные заведения должны сами на практике показывать свою «экологичность» (а это, конечно же, результат работы администрации и учителей), придерживаясь правил разумной экономии бумаги, воды, электроэнергии, раздельного сбора мусора и т.д. Однако, не говоря об отдельном сборе мусора в школах, во время учебного периода в разы возрастает уровень засоренности прилегающих к школам территорий, что особо заметно в г. Алматы. Т.е. ученики школ элементарно не осведомлены о том, что не стоит бросать мусор на улице, не говоря о правилах сортировки отходов.
Одним словом, та теория преподавания экологической культуры и та практика, которая существует в подавляющем большинстве школ Казахстана, говорит о том, что они далеко не “экологичны” и не готовы формировать экологическое сознание у детей.
Напрашивается вопрос, что надо делать для развития экологического сознания в Казахстане?
Во-первых, необходимо эффективное, не обязательно продолжительное и громоздкое, экологическое просвещение, охватывающее все слои общества. В идеале, оно должно, начинаться с семьи, как минимум, со школьной скамьи (а в высоко-экологичных странах, таких как, Швеция экологическое образование начинается уже с детского сада). Самое главное, экологическую информацию детям надо преподносить эффективно, доступно в соответствии с особенностями детской психологии, как это делается в европейских странах, где взяты за основу интерактивные, игровые и моделирующие занятия.[6]
Во-вторых, необходимо обучение правам человека, которое почти отсутствует в системе среднего и высшего образования Казахстана. Знание и понимание прав человека является не только одним из условий создания демократической культуры (что, безусловно, очень важно для постсоветских обществ), но и устойчивого экологического сознания. Так как понимание прав человека формирует осознание того, что никто не в праве наносить вред правам, благополучию, здоровью и жизни других людей.
В третьих, необходимо повышать уровень экологической информированности общества, важно подавать информацию, которая была бы разъясняющей, просвещающей, и общедоступной. Она должна способствовать созданию заинтересованной среды и росту понимания общественности в необходимости непосредственного участия в процессах по улучшению экологической ситуации на разных уровнях.
На сегодня существует довольно много электронных ресурсов как отечественных, так и зарубежных экологических движений, но, как отметило аналитическое экологическое агентство по Центральной Азии «Green Women», на фоне многочисленности неправительственных экологических организаций, еще нет авторитетных экологических средств массовой информации, способных выступать посредниками в диалоге различных секторов, быть связующими в сфере межсекторального сотрудничества [7], к тому же очевидна ограниченность круга людей, к которым доходит экологическая информация.
И последнее, стоит также рассмотреть экономические стимулы в виде депозитной системы сбора отходов, полиэтиленового налога и эффективную систему штрафов.
Депозитная система представляет собой автоматизированные автоматы принимающие вторичное сырье в виде бутылок, банок, сдав которые пользователь получает чек на соответствующую сумму (которая была изначально заложена в цену товара и предназначенна для утилизации изделия, упаковки), который он может обналичить в ближайшем магазине. Для удобства сдачи отходов и вовлечения большего количества людей, такие автоматы обычно устанавливаются в торговых центрах, и других общественных местах.
Так называемый полиэтиленовый налог, является платой либо продавцами либо покупателями за полиэтиленовые пакеты в супермаркетах, который призван уменьшить их доступность и использование. Данный опыт успешно опробирован во многих развитых странах. Он может быть также применим в отношении одноразовой пластиковой посуды, одноразовых стаканов, и другой пластиковой упаковки.
Эффективная система штрафов представляется необходимой в условиях низкого экологического сознания, она позволит сдержать вред наносимый экологии. С другой стороны, следует признать, что у определенного круга людей не хватает общей культуры поведения, и как правило у них нет внутреннего контролера, поэтому внешний контроль и эффективная система штрафов имеет важное значение. для их подобающего поведения[8]. Этот круг людей не мал в нашем обществе, поэтому контроль со стороны органов власти необходим.
Суммируя вышесказанное, можно утверждать, главной причиной экологической загрязненности в Казахстане видится преобладание в обществе экологической неграмотности, как на уровне населения, так и бизнеса. Даже при наличии хороших законов, но отсутствии экологического сознания ситуация вряд ли может измениться в лучшую сторону. Борьба за экологию должна перестать быть делом горстки энтузиастов, очищающих горы, скверы или парки от мусора, а должна быть общественно значимым делом, когда большинство населения будет вовлечено в процесс решения экологических проблем.
[1] Важность сортировки и переработки мусора //http://rescona.kz/Ecocity/index.html
[6] Как работает экологическое образование детей в Алматы? 18.07.2018 Автор: AUA Group // http://auagroup.kz/vozduh-v-almaty/kak-rabotayet-eco-obrazovaniye-detey-v-almaty.html
[7]Аналитическое экологическое агентство по Центральной Азии «Green Women», http://www.greenwomen.kz/about.htm
[8] Анна Кудиярова, психоаналитик: Агрессия и лихачество – признак бессознательного суицида, 16.09.17, https://informburo.kz/interview/anna-kudiyarova-psihoanalitik-agressiya-i-lihachestvo-priznak-bessoznatelnogo-suicida.html
«Ориентализм» – стереотипы, факты, попытка анализа
Галым Жусипбек
В наше
время, когда с одной стороны некоторые круги, раздувая различного рода
апокалиптические сценарии на основе спекуляционной теории «столкновение
цивилизаций», ищут образы врагов имеющих «восточное происхождение», и
параллельно этому растут (вернее, возрождаются) ксенофобские настроения в
отношении лиц «восточного происхождения», а с другой стороны у некоторой части
людей «восточного происхождения» наблюдается «комплекс неполноценности» и
«слепое копирование западной масс-культуры», представляется уместным затронуть
тему «ориентализма».
Вообще,
тема «ориентализма» интересна тем, что она охватывает почти все сферы нашей
жизни- общественное и историческое сознание, стереотипы, фольклор, масс-медиа и
масс-культуру, и конечно же социальные и гуманитарные науки и сферу
образования.
Сразу же отметим, под «ориентализмом» подразумевается вовсе не наука «востоковедение», а стиль идеологизированного мышления, берущего за основу заблаговременно принимаемую (т.е. априорную) инаковость, «экзотичность» так называемого «Востока».
Следует признать, в настоящее время на постсоветском пространстве как среди специалистов, так и среди простых обывателей «ориентализм» воспринимается просто как наука о «Востоке», и в качестве синонима «ориентализма» используется термин «востоковедение», а «ориенталист» это специалист по «Востоку».
К тому же, в последние десятилетия «ориентализм» в смысле наука «востоковедение» стал охватывать изучение народов и обществ Дальнего Востока, Юго-Восточной Азии, немусульманских народов и общин Южной Азии, хотя в классическом понимании ареал «востоковедения» фокусировался на изучении исламского мира, в частности Ближнего Востока, территории Оттоманского государства, Туркестана.
Если рассматривать термин «ориентализм» более широко, то можно утверждать что «ориентализм» являет собой особое мировоззрение. Следовательно, уместно будет говорить о существовании определенного «ориенталистского» мировоззрения или ориенталистского образа мышления, а также определенной ориенталистской методологии в социальных и гуманитарных науках.
Многие яркие представители пост- колониальных исследований такие как Эдвард Саид, Анвар Абдель-Малик, Тибави, Зияуддин Сардар рассматривали «ориентализм» в качестве определенного образа мышления, мировоззрения, системы взглядов, служивших и в определенной степени продолжающей и в настоящее время служить осуществлению имперских и нео-имперских проектов.
Популяризацию термина «ориентализм» в смысле универсальной модели искажения «Востока» (в более узком понимании, мусульманского Востока) многие связывают с именем Эдварда Саида, всемирно известного американского ученого, общественного деятеля, по происхождению иерусалимского христианина. Хотя до Саида немалое количество ученых из так называемых восточных стран не страдавшие «комплексом неполноценности» и воплотившие в себя наряду с современным западным образованием собственное мировоззрение и традиции, старались бороться на интеллектуальном уровне с планомерным искажением «Востока».
Творчество
Эдварда Саида да и вообще труды пост-колониальных теоретиков пока мало известны
на пост- советском пространстве. Труды Саида, особенно его классическая работа
«Ориентализм», предлагают интересную методологию, более того, парадигму с
помощью которой можно понять, как на Западе воспринимают и искажают любую
незападную культуру, в том числе культуру и кочевников (так называемых
номадов), да и вообще всех «азиатов».
Лейтмотивом труда Эдвард Саида «Ориентализм» является тезис утверждающий, что понятие «Восток» (Ориент) было преднамеренно придумано в Европе с целью самоидентификации.
[1]Выражаясь иначе, средневековой Европе был нужен некий «инаковый чужой». Как правило, «чужой» не бывает хорошим, он либо «кровожадный сарацин, мавр», либо «захватчик турок- янычар», либо сметающий все на своем пути «татарин». Хотя все эти «чужаки» и были выше как в духовном, так и в материальном плане, нежели средневековая Европа, европейцы этих самых «чужаков» отождествили со всеми отрицательными качествами, какие только могли придумать!
Не лишним будет напомнить и такой интересный факт, европейские ученые (например Ф. Бэкон) считали ибн Рушда (Аверосс) и ибн Сину (Авиценна), мусульманских ученых, оказавших колоссальное влияние на развитие науки на Западе, за «скрытых христиан Востока» (!), т.е. до такой степени «Восток» отчуждался.
Следующее
определение «ориентализма», вытекающее из книги Э.Саида, принадлежит Илье
Иоффе, одному из российских аналитиков: «Саид пытается доказать, что интерес
Запада к Востоку, породивший колониализм и укрепившийся в ходе
империалистической экспансии Запада на Восток, привел к возникновению
интеллектуального и литературного течения, рассматривавшего народы Востока и их
культуру в качестве некоего статичного объекта, который следует
интерпретировать (воссоздать заново) и подчинить. Это течение носит название
Ориентализм».[2]
«Начав
воспринимать восточные народы и общества в качестве «иной», чужой расы, Запад
стал проецировать на образ «восточного человека» свои самые потаенные и
извращенные фантазии, приписывая ему самые эксцентричные формы поведения, что
интересно, главным образом, в сексуальной сфере». Поэтому как утверждал Саид,
«ориенталистское мировоззрение» задает, такую аксиому: «Восточный человек живет
на «Востоке», он ведет праздную «восточную» жизнь в государстве «восточной»
деспотии и похоти, отягощенный чувством «восточного» фатализма».[3]
Турецкий социолог Э.Эргене в своей монографии посвященной проблеме методологии изучения мусульманских общин в современной науке отмечает, что большинство произведений средневековых европейских путешественников об исламском мире было результатом бурной фантазии и откровенной лжи. В этих произведениях мусульмане предстают как «развратники», «язычники», «варвары», «обманщики». Даже сильная в политическом отношении власть мусульманских правителей и династий связывалась с их «сексуальной силой»
(!).[4]Э.Саид на обложке «Ориентализма» преднамеренно поместил ставший классическим образ «восточных людей», запечатленный французским художником Жан-Леон Жеромом. Многие люди на Западе действительно представляли арабов, турков, персов, индийцов – одним словом «восточные народы», именно так, как их изобразил Жером на картине – обнаженными, эротичными и развращенно-привлекательными.[5]
Шаблоны и клише «ориентализма» имеют множество форм, но всех их условно можно подразделить на следующие две категории с выраженным «гендерным» характером: «ксенофобские» (негативно- пугающие) и «ксенофилические» (притягательные).
Если «ксенофобские» формы преподнесения «инаковости» Востока опираются на пугающие, отталкивающие характеристики «чужого», то «ксенофилические» формы преподнесения «инаковости» Востока берут за основу «экзотические», «притягивающие» характеристики «чужого». «Ксенофобские» шаблоны (т.е ксенофобские «ориенталистские» представления), например априорные утверждения как «восточный деспотизм, «фундаментализм», «ислам-религия меча», приунижают, и в конечном счете, демонизируют восточного мужчину.
«Ксенофилические ориенталистские» шаблоны, например мифы о «гаремах», «восточных красавицах», «восточных женщинах закабаленных их деспотичными восточными мужьями», сенсуализируют, пассифицируют и окружают ореолом таинственности и притягательности восточную женщину.[6]
Из вышеупомянутого видно, что многообразие культурной, социальной жизни народов и обществ расположенных к востоку и югу от Средиземного моря превращается в некий «объект» Запада, который «вылепливается» и «стереотипируется» посредством упомянутых выше двух форм «ориенталистических» шаблонов, т.е. «Восток» «ориентализируется» (!).
Одним словом, в классическом ориенталистском мировосприятии, Восток с одной стороны предстоял как диковинный, умопомрачительный, но с другой стороны, как дикий, развратный (сексуальный), «заторможенный» и фанатичный.
И этот образ мышления, хотя в большей степени и остался в прошлом, но тем не менее, продолжает оказывать и сегодня где-то прямое, а где-то опосредованное влияние на общества Запада и те общества, которые открыты влиянию западной культуры и западных масс- медиа. Не стоит забывать и о том, что научная мысль и общественное сознание России, имеющей многовековое имперское прошлое, также в определенной степени подвержена ориенталистским шаблонам. В частности, корни современной ксенофобии, расизма в отношении людей «восточного типа» да и просто их «отчуждения» в обществе, можно поискать в «ориенталистском» мировоззрении.
Безусловно, неуместно противиться процессу обмена знаниями между представителями различных религий и культур, например, неуместно противиться изучению «Востока» исследователями из Запада. Но главным условием должна быть объективность, беспристрастность, неподверженность всякого рода стереотипам.
Поэтому не следует забывать и о том, что «востоковедение» как наука, сформировавшаяся в современном виде на Западе или как минимум имеющая в своей основе западную позитивистскую методологию, не является «де-политизированным», «де-идеологизированным» изучением «Востока».
Прежде чем приступить к политическому и экономическому подчинению «восточных» народов, необходимо было «узнать их изнутри», но узнать не ради собственно знания, а ради господства над ними. А в последующем подчинить их духовно и интеллектуально.[7]Вообще, феномен планомерного исследования и изучения других культур и цивилизаций ради достижения определенных политических, военных целей первый раз в истории человечества наблюдался в Европе после эпохи Просвещения, и именно в отношении «Востока».[8]Хотя нашей целью не является анализ «ориентализма» в cмысле науки востоковедения, можно утверждать, что востоковедение в определенной степени несет в себе бинарную логику, представляющую мир в категориях «мы- они», «свои- чужие».
Одним словом, в отношении методологии исследования Востока (Ориента), основы которого были заложены еще в эпоху средневековой Европы, далее подверглись развитию и трансформации в эпоху Просвещения и получили доминантную окраску с появлением индустриального капиталистического общества в Европе, невозможно утверждать об объективности и беспристрастности.
Э.Саид показал в своем труде, что знание (как оно было развито в Европе в эпоху «модернизма» в соответствии с материалистическо-позитивистскими установками) не является просто «отвлеченной совокупностью текстов и идей, а является общественным институтом, тесно связанным с интересами и мировозрением господствующих классов, т.е. оно- есть продолжение политики», [9] следовательно необходимо подойти к «ориентализму» не как к чистой науке, а рассматривать его в контексте развития создавших его западных обществ, как продолжение их политики, как «дискурс власти».[10]
Историк, профессор Босфорского университета Мим Кемал Оке привлекает внимание к тому что, систематизация понятия «чужой» (или «чужие»), который априорно, т.е. заблаговременно становился «инаковым», в конечном счете, привела к тому, что Запад потерял способность быть объективным в изучении культур, мировоззрений, обычаев и ценностей этих самих «чужих», которые как правило предстают как «восточные» народы и общества.
В настоящее время мы видим результаты этого процесса «отчуждения» (alienation) «Востока» (Ориента) как в области историографии, теологии, социологии, политологии, так и литературы, искусства, антропологии.[11] К тому же, с этим процессом «отчуждения» мы довольно часто сталкиваемся в повседневной жизни благодаря масс-медиа, однобоко освещающей (с точки зрения «ориенталистского» мировоззрения) события и процессы, происходящие в мире.
Это одна из ключевых причин той необъективности и предвзятости в отношении «Востока», наблюдаемой как в ученом мире, так и на уровне обывателя, и не только на Западе, так как в настоящее время основная масса человечества подвержена влиянию «ориенталистских» шаблонов и клише и «ориенталистического» образа мышления.
«Что касается расизма, то он, по мнению Саида… присущ ориентализму – как неизбежная характеристика отношения народа-господина к народам подчиненным, которые не могут «сами выражать свои интересы».[12]
В ходе многовековой истории в Европе наблюдалось систематическое неприятие и отчуждение «чужих», «инаковых», которое показало себя во всей «своей красе» в религиозных войнах, терзавших Европу несколько столетий, в крестовых походах, реконкисте, также длившихся несколько столетий, в брутальном завоевании и колонизации Америки, Австралии и Африки, положившей конец уникальным цивилизациям коренных народов, а затем в столкновениях и войнах на почве национализма, приведших к двум мировым войнам (в ходе которых погибло более 50 миллионов людей) и холокосту против евреев.
Хотя после второй мировой войны и бурного процесса де-колонизации и критического осмысления своего прошлого Запад и пришел к приятию идейного, цивилизационного плюрализма, к сожалению гуманитарные и социальные науки в определенной степени в своих методологиях унаследовали бинарную логику «мы-они», «свои -чужие», и в исторической памяти Запада еще живы образы «восточных чужых».[13]Выражаясь иначе, научная мысль Запада, а это особенно заметно в гуманитарных науках, унаследовала эту парадигму «чужого», хотя и развивалась вне русла средневековой церкви, где понятие «чужой» и зародилось.
В
заключение вслед за Э.Саидом подытожим, под ориентализмом подразумевается не
наука «востоковедение», а стиль идеологизированного мышления (которая в
определенной степени была спроецирована на науку востоковедение) и форма
интеллектуального доминирования, реструктурирования и осуществления власти над
так называемым «Востоком», обоснованный «бытийным (онтологическим) и
эпистемологическим отличием (который в большей степени воображаемый) сделанным
между Востоком и Западом, в котором Восток, как правило, предстает как
зеркальное отражение положительного Запада».[14]
Вообще,
некоторые политологи и специалисты по теориям международных отношений
(академической дисциплины, которая считается новой для пост-советских стран)
считают, что «ориентализмом» в самом широком смысле можно назвать всякий
систематически осуществляемый процесс «отчуждения инакового или инаковых».[15]
Критический анализ «ориентализма» имеет очень большое значение для осуществления объективного анализа истории, международных отношений (в частности выяснения причин конфликтов, войн), также в развитии пост-колониальных и пост-позитивистских, т.е. пост-дарвинистских исследований. Одним словом, понимание политической и идеологической подоплеки «ориентализма» необходимо для нахождения выхода из тупика, в который зашла современная наука, особенно социальные и гуманитарные науки.
Также это необходимо для достижения нашей страной идейной, духовной независимости, лучшего понимания нашей истории, религии и обычаев, вклада евразийской тюрко-мусульманской кочевой цивилизации в развитие общечеловеческой культуры и цивилизации, и конечно же, для укрепления позиций казахского языка в первую очередь в среде самих казахов (продолжение следует).
[8]М.Д.
Никитин, «Ориентализм Э. Саида, Теория колониального дискурса и
взаимодействие Востока и Запада: к выраотке нового понимания проблемы,
Саратовский Государственный Университет,
http://www.sgu.ru/faculties/historical/sc.publication/historynewtime/n_i_n/docs/14.pdf
Главные проблемы нашей системы образования и науки, да и вообще
многих постсоветских стран это – плагиат, профанация, дилетантство и
бумаготворчество. Самое удручающее это то, что науку и высшее образование
сделали чем-то недостойным усилий и труда; тем, что может быть куплено,
продано, по знакомству приобретено (дипломы, звания, научные статьи,
должности). Когда студенты могут, не учась, переходить из курса на курс и
приобретать дипломы благодаря «связям».
Однако, в развитых странах студенты,
вне зависимости от своего статуса, будь-то дети губернаторов или судей, реально
учатся и не получают никаких поблажек. Люди годами пишут свои научные работы,
статьи, диссертации, которые, кстати, могут быть очень короткими, по нашим
стандартам, но в них есть реальный труд, поиск нового, оригинального, обработка
огромного количества информации. В общем, если брать сферу науки, у нас пока
больше на виду внешняя сторона, количество страниц диссертации, дипломной
работы, научной статьи, а не суть работы, научная новизна, реальный труд и
этичность. К сожалению, в результате кумовства, непотизма и плагиата развитию
науки и образования был нанесен большой ущерб, эффект которого будет
чувствоваться еще много лет.
Для того, чтобы изменить ситуацию, начинать нужно с нашего мышления,
менталитета. Нам необходимо понять и взять на вооружение полезное из
сферы науки и образования в развитых странах, необходимо учиться этике научной
деятельности, развитому чувству социальной ответственности и академическим
свободам. Для этого важна интеграция с глобальным научным миром, а ключом
является владение английским языком на профессиональном уровне. И в этом плане
казахстанская программа «Болашак» имеет очень большое значение, мультипликативный
позитивный эффект которой, я убежден, будет заметен уже в обозримом будущем.
В цивилизованном мире
университеты являются ядром экспертного потенциала страны и общества, начиная с
государственных органов и до бизнес- структур. В развитых странах ученые
независимы, уважаемы, и, соответственно, в таком духе они
воспитывают и студентов, обучая их навыкам критического мышления.
К сожалению, этого нельзя
сказать об отечественных университетах (не считая единиц). Наши
университеты “зациклены” на “преподавательстве”, что должно составлять всего
лишь одну четвертую, даже одну пятую долю всей академической деятельности.
Научная деятельность не поощряется полноценным образом (многое является
точечным, не систематическим), к тому же завышены властные полномочия
администрации университетов. О какой науке может быть речь в учреждении, где
люди испытывают страх перед своей администрацией, где нет истинно командного
духа!? Кроме того, существует практика высокой загрузки академического
персонала, особенно молодых специалистов, которым в итоге не остается времени
для саморазвития. Уже вошло в привычку называть академические кадры
преподавателями. Это очень узко и старомодно.Надо избавляться от анахронизмов
типа «преподаватель ВУЗа» или, как у нас любят сокращать, ППС. Следует
использовать такие термины, как «академический персонал» или «академические
кадры». Если преподавание (teaching) это одна четвертая/пятая все деятельности,
то остальные 75-80 % должно быть во-первых, реальные исследования, реальное «производство»
публикаций – именно «производство» – а не компиляция и, конечно же, ни в коем
случае не плагиат; во-вторых, налаживание сотрудничества с коллегами по всему
миру.
Хотим мы того или нет,но
следует признать факт, что в наше время язык науки – английский. Существуют
целые «суперсовременные» академические дисциплины, методы исследования
(например, в математических, социальных или инженерных науках, медицине)
которые развиваются только на английском языке и в университетах развитых
стран.
Однако, на всем постсоветском пространстве крайне слабо развиты
теоретические изыскания в сфере политологии и международных отношений, почти
нет своей теоретической базы, которая была бы востребована в мировом масштабе,
не считая некоторых единичных представителей. При этом процветают и плодятся
псевдонаучные «гипотезы», самого различного калибра, даже «теории
заговоров», которые, по сути являются убогим «супер упрощенчеством» социальных
феноменов. Данные теории могут быть даже проецированием в научную жизнь
определенных эзотерических или оккультных воззрений, которые стараются
объяснить все проблемы человечества происками «злого разума» или «какой-то
темной силы».
Собственно говоря, интеграция в
глобальное научное пространство – вопрос «жизни или смерти» для современного
общества и «нормальной» страны.
Статистика говорит о низкой
научно-исследовательской активности и низкой вовлеченности в мировое
научно-техническое развитие многих постсоветских стран (несмотря на огромный
балласт поверхностных научных работ, нередко являющихся результатом плагиата),
о низком уровне знания английского языка среди научной интеллигенции, об утрате
постсоветским пространством былого научного первенства.
Если рассмотреть пятерку ведущих стран
по научно-исследовательской активности, то на первом месте стоит США, затем
Китай, и далее Япония, Германия и Великобритания.
В дополнение к этому в рейтинге
ведущих университетов по всему миру сорок первых позиций принадлежат
американским и британским вузам, а также другим англоязычным университетам
Канады, Австралии, Южной Кореи и Сингапура.
Но и передовые технологии,
международные стандарты образования и проведения научных исследований – это
только внешняя сторона. Более важным является формирование научной этики,
гарантирующей уважение личности и академических свобод, что может быть
охарактеризовано, как человекоцентричная, гуманистически либеральная система
образования.
При этом, реформы в образовании
не могут быть оторваны от политических и экономических. Государство, особенно
прогрессивное крыло руководства, может инициировать очень хорошие реформы, но
они «пробуксовывают» в низах из-за нашего постсоветского менталитета. Главное –
нужно измениться самому ученому сообществу. Со стороны государства делается
немало. Та же программа «Болашак», или введение новой системы PhD докторантуры,
хотя и её наши ученые превратили в «кампанейщину»… Уму непостижимо, как за три
года можно полноценно закончить PhD докторантуру!
То есть, в первую очередь, сами ученые
и общественные лидеры, а не чиновники, должны постараться дать «алгоритм»
модели образования, которая способствовала бы формированию научного духа,
критического мышления и свободной личности; а это возможно при наличии доступа
к мировому опыту и интеграции в глобальное научное пространство.
Несмотря на то, что сам глава
государства несколько привлекал внимание к проблеме необходимости
избавить людей, работающих в сфере медицины, образования, науки от ненужной
«писанины» и, несмотря на западное либеральное образование некоторых
министров, у нас пока мало что изменилось. Подумать только – каждая кафедра в
университете должна иметь для каждой специальности не менее тридцати двух
разных папок с документами, и все эти бумаги надо постоянно обновлять в
течение полугода или года! Трагикомичность ситуации в том, что требования к
оформлению всех этих документов постоянно меняются, а эти изменения в основном
носят формальный характер. О какой науке, о каком развитии может идти речь?!
Более того, из-за всего этого мартышкиного труда у людей со временем может появиться
профессиональная непригодность, и даже функциональная неграмотность. В
существовании этой порочной системы и кроется одна из причин, почему
талантливые люди особо не хотят идти в сферу образования и науки, и почему наше
«классическое постсоветское» образование в аутсайдерах. Конечно, необходимо
вести определенный контроль научно-образовательной деятельности, но можно было
бы сократить бумаготворчество хотя бы на половину, чтобы высвободить время у
сотрудников и дать им возможность стать по настоящему «академическим
персоналом», а не быть «отчетно-преподовательским» составом. И вообще, надо
смотреть на реальную научную деятельность, а не на заполненные бумажки, отчеты,
формы и т.п., что является одним из коньков аутсайдерской системы
«постсоветского» образования и науки.
Радует, что в Казахстане
предусматривается расширение академической и управленческой самостоятельности.
Подразумевается, что ВУЗ будет самостоятельно распоряжаться собственным
бюджетом, и определять свои цели развития. Но, опять-таки: нам необходимо
решать проблему менталитета.
В общем, система управления должна
быть транспарентной и справедливой. Ректора, или в целом администрацию
университета, не должны бояться ни студенты, ни персонал. Администрация
ВУЗа не может и не должна быть «хозяином», самодержцем университета. Костяком
любого университета должны быть академические кадры – человеческий потенциал,
занимающийся академической деятельностью, в которой доля реального,
подкрепленного серьезными исследованиями, преподавания, составляет, примерно,
не более одной четвертой. А задача администрации ВУЗа – создание условий
для этого.
В этой связи стоит выделить важность
«академических свобод». Во все времена университеты были очагами вольнодумия,
что, в свою очередь, придавало динамизм обществу. Однако подобное мышление
требует определенной среды демократичности, где науку и образование не душит
бумаготворчество, где наука и образование не стоят на страже шаблонов,
например, «хорошего или плохого казаха или казахстанца», где соблюдаются права
и есть уважение к личности, к его труду, особенно если это касается научной и
интеллектуальной деятельности.
Целью высшего образования должно быть
воспитание свободной личности, человека не закомплексованного, далекого от
всякого рода стереотипов и высоко этичного. Как уже было отмечено, нам нужна
человекоцентричная, гуманистически – либеральная модель образования.
Следует признать, в силу определенных
причин, у нас сложилась негативное отношение к понятию «либерализм». Однако не
стоит привязываться к стереотипам. Целями гуманистически-либеральной модели
образования являются формирование свободной личности, обладающей критическим
мышлением, которая плюралистична в принятии всех иных точек зрения и с развитым
чувством социальной ответственности. Подобная модель образования формирует
высокообразованную личность, не подверженную ни комплексу неполноценности, ни
каким-либо формам ксенофобии, радикализма. И это особенно важно в наших
пост-тоталитарных странах. От пост-тоталитаризма можно будет избавиться
только путем интеграции в глобальное пространство науки и образования и
развитием гуманистически либеральной системы образования.
а әсер етіп, өркениетті қоғамның негізін қалайды.
Эмпатия: угроза или фундамент цивилизации?
Автор: Ғалым Жүсіпбек
Нередко можно услышать что, делать прогнозы неблагодарное занятие. Но, тем не менее, в нем есть необходимость. Если брать “техническую” сторону, то для более-менее полноценного анализа, особенно если это касается социальных процессов и феноменов, таких как религия, религиозность или религиозное развитие, нужно учитывать множество факторов. И самое главное, не существует определённых моделей или набора статистических или социологических данных, которые могли дать чёткое представление о будущем. Общество крайне сложно само по себе и социальная реальность не бывает одной, к тому же бывают и “черные лебеди”.
